Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 10)
Никто в Содружестве не стоял выше Иллариона Фаддеевича Потёмкина. Ни один князь, ни один глава Бастиона, ни один магнат. И уже точно не мальчишка, который два года назад сидел в глухой деревне на краю Пограничья, управляя дюжиной пьяных мужиков и стадом коров, а теперь вообразил себя фигурой, имеющей право решать судьбу князя Смоленского!
Нерационально? Безусловно. Потёмкин всю жизнь выстраивал репутацию человека, действующего исключительно из прагматизма, и, обнаружив в себе обычную злобу уязвлённого самолюбия, испытывал неприятное чувство, похожее на брезгливость к самому себе. Тем не менее Илларион Фаддеевич хотел видеть, как рассыпается в прах всё, что построил этот молодой наглец.
Была и вторая причина, более прозаичная. Враги Прохора Платонова имели свойство… покидать сцену. Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов. Четыре князя, вставшие на пути владимирского выскочки, и все сошли с дистанции в течение двух лет. Если позволить Платонову закончить строительство, накопить ресурсы и укрепить позиции, его обещание из риторической фигуры превратится в оперативный план. Устранять угрозу следовало до того, как она обретёт возможность материализоваться.
— Я принимаю ваше предложение, — произнёс Потёмкин в магофон, и голос его прозвучал ровно, деловито. Так, как звучал всегда, когда он санкционировал решения, последствия которых предпочитал формулировать обтекаемо.
— Весьма благоразумный подход, Илларион Фаддеевич, — ответил собеседник. — Я направлю к вам доверенного человека в течение недели. Он изложит механику и согласует детали. Подготовьте всё, чем располагаете по вашему… полигону. Результаты ваших исследований окажутся весьма кстати.
— С радостью.
— И ещё одно, — голос собеседника чуть понизился. — В этот раз обойдёмся без лишних посредников. Чем короче цепочка, тем меньше вероятность обнаружить в ней слабое звено.
Связь оборвалась.
В Угрюм я вернулся поздно ночью. Особняк спал, но всё же встретил меня запахом, которого я не ожидал. Что-то сладковатое, тёплое, просочившееся из кухни в прихожую и дальше, в коридор. Я устало расшнуровал ботинки, передал верхнюю одежду молчаливому слуге, который безуспешно пытался скрыть зевоту, и прислушался. В доме стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине и тихим звяканьем посуды где-то впереди.
— Княгиня на кухне, — тактично заметил слуга.
С удивлением качнув головой, я проследовал туда.
На столе, застеленном скатертью, стояла тарелка. Рядом с ней лежал нож, вилка и кружка, наполненная чем-то тёмным. Чай, судя по запаху. А на тарелке покоился кусок пирога, ещё тёплый, с поплывшей корочкой золотисто-коричневого цвета. Явно не результат трудов кухарок, которые готовили на весь особняк. Слишком неровный край, слишком неаккуратная нарезка, и форма самого куска выдавала руку, не привыкшую к выпечке.
Ярослава сидела в кресле у окна, вытянув ноги, под поясницей покоилась подушка. Рыжие волосы, распущенные по плечам, падали на лицо, и она привычно убирала прядь за ухо, не отрываясь от чтения. Домашнее платье, просторное в талии, не могло скрыть порядком округлившийся живот. На тыльной стороне ладони белело пятнышко муки, которое супруга, судя по всему, не заметила. Увидев меня, она отложила бумаги и кивнула на тарелку.
— Ешь, пока не остыло, — голос её звучал ровно, будто происходящее сейчас было самым обычным делом.
Я посмотрел на пирог, потом на неё.
— Ты готовила? — удивление проскочило в моём голосе.
— Нет, домовой расстарался! — с ехидцей отозвалась Засекина. — Яблочный. Садись.
Удобно устроившись, я взял вилку и отломил кусок. Корочка сверху хрустнула, тесто поддалось. Внутри обнаружились тонко нарезанные яблоки с корицей и сахаром, пропитавшие мякиш кисло-сладким соком. Прожевав, я обнаружил две вещи одновременно. Снизу пирог ощутимо подгорел: тесто на донышке было жёстким, тёмным, с характерным привкусом угля, который не перебивала никакая корица. А середина, наоборот, осталась сыроватой, рыхлой, не пропёкшейся до конца, и яблочная начинка в этом месте расползалась, не держа форму.
Не выдав себя ни словом, ни жестом, я отломил второй кусок и отправил его следом за первым.
Ярослава наблюдала за мной, по-прежнему сидя у окна, и делала вид, что читает бумаги. Получалось плохо: взгляд возвращался ко мне каждые несколько секунд. Княжна ждала вердикта и одновременно готовилась к обороне, подбирая колкую фразу на случай, если я скажу что-нибудь не то.
Закончив с пирогом, я вытер рот тыльной стороной ладони.
— Добавки бы, — попросил я, показав вилкой на противень, стоявший на печи.
На мгновение уголок её рта поехал вверх, и Ярослава прикусила нижнюю губу, не позволив улыбке оформиться.
— Отрежешь себе сам? — ответила она.
На её сроке процесс вставания из кресла давно утратил какое-либо изящество: Ярослава упёрлась ладонями в подлокотники, качнулась вперёд, перенося вес, и поднялась с коротким выдохом, который командир Северных Волков ни за что не признала бы за кряхтение.
Через минуту я жевал второй кусок и смотрел на свою жену. Медно-рыжие пряди, упавшие на лицо. Мука на тыльной стороне ладони. Тридцать восьмая неделя беременности, которую она переносила с присущей ей собранностью, почти не жалуясь, хотя утренняя тошнота первых недель вымотала её сильнее, чем любой марш-бросок.
— Рецепт матери, — сказала она негромко, глядя в окно. — Единственное, что я умею. Помогала ей в детстве, крутилась рядом, мешала тесто. Мне было лет десять или одиннадцать. Сегодня захотелось повторить.
Она замолчала. Я не стал спрашивать, почему именно сегодня. Вместо этого представил себе, как княгиня Елизавета Засекина, урождённая Волконская, выбравшая любовь вместо родовых связей и отвергнутая за этот выбор собственной семьёй, стояла когда-то у печи ярославского дворца и позволяла дочери посыпать яблоки корицей. Теперь дочь стояла у другой печи, в другом городе.
— Корицы можно чуть больше, — сказал я. — В следующий раз.
Ярослава повернулась ко мне. Улыбка, настоящая, не саркастическая, не защитная, расцвела медленно, начавшись с уголков губ и дойдя до глаз, которые на мгновение стали мягче, чем обычно. Она быстро отвернулась к окну, спрятав лицо за волосами, и вскоре пересела из кресла ко мне за стол, прихватив кусок пирога и для себя.
Мы ели молча, в тёплой кухне, пахнущей корицей и подгоревшим тестом. В какой-то момент Ярослава перестала жевать и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом опустила глаза на свой кусок, ковырнула вилкой подгоревшее дно, которое я ни разу не упомянул, и тихо фыркнула, качнув головой. Протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, коротко сжав пальцы.
Мы не разговаривали, потому что ощущение покоя и правильности происходящего захлёстывало нас с головой.
Я мог бы просидеть так до самого утра.
Глава 4
Сигнальный рог разорвал тишину, и Дитрих открыл глаза раньше, чем звук успел отразиться от каменных стен кельи. Низкий, протяжный рёв в два тона. Сигнал ночного дозора: множественный контакт. Тело сработало мгновенно: ноги нашли пол, пальцы отыскали брошенные на стул штаны и задвинутые под лежанку сапоги, через секунду перевязь с мечом легла на привычное места. Маршал застегнул последнюю пряжку облегчённого нагрудника, подхватил плащ и выбежал в коридор, который встретил его топотом десятков ног, лязгом металла и бранью на трёх языках. Фон Ланцберг протиснулся к выходу, получив чьим-то локтем по рёбрам, и выскочил во двор.
Ночной воздух ударил в лицо сыростью. Луна висела низко, подсвечивая северный склон за монастырскими стенами холодным белёсым светом, и в этом свете маршал увидел то, чего ожидал рано или поздно, но предпочёл бы увидеть при свете дня. Шесть десятков Трухляков неслись по склону плотным строем, покачиваясь на деформированных конечностях, а за их спинами, выше по склону, угадывались пять массивных силуэтов Стриг, набиравших разгон. Луна посеребрила ороговевшие наросты на плечах ближайшей твари.
Крупный набег, почти волна.
Дитрих перевёл взгляд на северную стену и мысленно выругался. Каменную стену закончили ещё в ноябре, как и обещали Платонову. Закончили везде, кроме северного участка, где она простояла все эти месяцы, после чего просела и треснула по всей длине: рыхлый грунт на склоне не выдержал осенних дождей, фундамент поплыл, и двадцатишаговый фрагмент пришлось разбирать до основания. Геомантов, способных укрепить породу, как раз забрали в Гаврилов Посад на срочные работы по Бастиону. Пришлось поставить временный частокол на месте разобранной кладки. Теперь этот частокол выглядел так, словно его можно было повалить хорошим толчком: дожди подмыли землю и под брёвнами, почва осела, несколько столбов накренились внутрь. Маршалу доложили о проблеме накануне, ремонт назначили на завтра. Бездушные ждать не стали.
Шестьсот рыцарей и полсотни Стрельцов. На бумаге это означало абсолютный перевес. На практике всё зависело от того, как быстро шестьсот пятьдесят человек, поднятых среди ночи, сумеют превратиться из сонной толпы в боевую единицу.
Превращение, увы, шло весьма скверно.
Рыцари выбегали из казарм с клинками наголо, на ходу активируя различные чары, и устремлялись к северной стене. Стрельцы, подхватив автоматы и подсумки с боеприпасами, бежали к огневым точкам на монастырских галереях. Два потока столкнулись на узких каменных лестницах, ведущих вниз и наверх. Кто-то из рыцарей рявкнул по-немецки «Weg!», требуя дорогу. Стрелец выругался по-русски, споткнувшись о чьи-то ноги. Тяжёлое тело в латах оступилось на мокрых ступенях, покатилось по ступеням, сшибая ещё двоих. Ругань на множестве языков слилась в единый хриплый гомон, и на несколько секунд лестница оказалась наглухо закупорена пробкой из людей, брони, проклятий и стволов, упёртых в чужие спины. Славу богу, что ничей автомат или штуцер не пальнул в упор, превратив хаос в настоящий кошмар кровавой междоусобицы.