Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 5)

Я попробовал сфокусироваться. Мысленно «потянул» за одну из нитей, направив внимание к гвардейцам Федота, шедшим в авангарде. Ощущение приблизилось, как участок карты, на который навёл увеличительное стекло. Я почувствовал их настроение плотнее, отчётливее. Собранность, привычная для опытных бойцов дисциплина, притупившаяся горечь потери семерых товарищей, которая ещё не переросла в скорбь, потому что некогда скорбеть. Кто-то среди них испытывал глухую боль в колене, и я ощущал этот отголосок, смутный, будто вспоминаешь чужой сон. Я не знал, кто именно хромает, не мог определить лицо или имя. Только направление, только общее состояние.

Затем я расширил восприятие обратно, и сотня гвардейцев снова растворилась в общем потоке. Голова слегка ныла от усилия. Сфокусированная «настройка» требовала концентрации, и если прислушиваться к каждому отряду по очереди, усталость накапливалась.

Я потянулся дальше. За пределы марширующей армии. На северо-восток, к гарнизонам, оставленным для обороны моих земель. И они отозвались. Тускло, приглушённо, словно через толстое стекло, но отозвались. Угрюм, Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Ровный, спокойный фон караульной рутины, без тревоги, без напряжения. Тысячи километров расстояния не обрывали связь, а лишь размывали её, превращая в далёкий, едва различимый гул. Этого хватало, чтобы знать главное: мои города живы и не атакованы.

Ограничения проступали так же отчётливо, как и возможности. Я не слышал мыслей, не видел глазами бойцов, не мог передать через связь ни приказа, ни слова. Односторонний канал восприятия, а не средство коммуникации. Для приказов оставались амулеты связи, магофоны и гонцы. Я также не ощущал ничего за пределами своей армии. Враг оставался невидим. Рыцари в Бастионе, ливонский корпус на марше — связь молчала о них. Зато я мог вычислить врага косвенно: если мои бойцы вступят в бой, я почувствую, откуда идёт давление, раньше любого доклада.

Самым ценным оставалось другое. Если где-то дрогнет строй, если начнётся паника, если на любой из моих гарнизонов обрушится удар, я узнаю мгновенно. Каменный круг под монастырём дал мне то, чего не даст ни один амулет: я больше не мог быть застигнут врасплох. Ни здесь, в белорусских лесах, ни за тысячу километров, в Угрюме.

Остаток дневного марша я провёл, чередуя привычные командирские обязанности с осторожным изучением связи. Проверял дальность, пробовал фокусироваться на разных подразделениях, учился отфильтровывать фоновый шум. К вечеру голова гудела, виски сдавливало ощущением, похожим на то, что бывает после долгих часов за картой при тусклом свете. Дар требовал привычки, а привычка приходит только с практикой.

Когда авангард остановился на ночлег у переправы через неширокую речку, до Минского Бастиона оставалось меньше половины дневного перехода. Федот выставил охранение, Ленский расположил роты вдоль берега, Данила послал своих дружинников в разведку к подступам города. Я сидел у расстеленной на земле карты, прижав углы камнями, и в мерцании светокамня прикидывал варианты штурма. Бастион с его массивными стенами из серого камня, заводскими корпусами и казармами. Неизвестное количество рыцарей внутри, аналогично непонятное количество гражданских. Утром к нам подойдёт конное подкрепление с двумя Магистрами.

Варианты множились, перекрещивались, отсеивались. Я отмечал углём позиции артиллерии, направления атак, возможные слабые участки обороны. Минск оставался Бастионом, и забывать об этом не следовало. Тридцатиметровые стены из бетона, усиленного рунными контурами, массивные стальные ворота с двойными решётками. Полвека орденской оккупации законсервировали город на технологическом уровне середины прошлого столетия: ни автоматических турелей, ни современных систем наблюдения, ни того арсенала, которым сегодня располагала Москва. Рыцари, презиравшие технологии, не модернизировали оборону, а магический купол, если и поддерживался, то усилиями орденских магов, а не штатных генераторов. Однако бетон и руны никуда не делись. Стены не рассыпались за пятьдесят лет, ворота не проржавели насквозь. Штурмовать Бастион в лоб, даже устаревший и законсервированный, было бы дорогим удовольствием. Мне требовалось найти способ обойти стены, а не пробивать их.

Завтра я проведу полноценную рекогносцировку и соберу командиров на совет. А пока достаточно было знать одно: Бастион я возьму.

Небо раскололось пополам.

Федот стоял посреди поля, задрав голову, и не мог пошевелиться. Ноги вросли в размякшую глину, автомат висел на плече бесполезным куском железа, а глаза отказывались моргать, потому что каждую секунду наверху происходило то, от чего невозможно было отвести взгляд.

Два человека дрались в небе. Федот помнил их обоих на земле, ещё недавно: один в знакомом камуфляже, скрывающем Реликтовый панцирь, другой в зачарованных латах с фламбергом наперевес. Там, наверху, от людей в них уже ничего не осталось.

Конрад висел в центре грозового облака, раскинувшего чёрные крылья от горизонта до горизонта. Молнии били не вниз, а горизонтально, веером, десятками одновременно, прошивая воздух белыми ветвящимися трещинами. Каждый разряд взрывал землю внизу, выбрасывая фонтаны комьев и щебня. Гром не стихал ни на секунду, слившись в сплошной рёв, от которого закладывало уши и вибрировала грудная клетка. Ветер закручивался в спирали, срывая верхушки деревьев на опушке, разбрасывая обломки повозок и волоча по полю тела, которые ещё минуту назад были живыми. Волосы Федота стояли дыбом от статического электричества, металлические пряжки на разгрузке искрили, покалывая кожу сквозь ткань.

Прохор поднялся навстречу этой буре на какой-то чудесной силе. Куски породы кружились вокруг него, складываясь в броню, рассыпаясь от молний и складываясь заново. Там, где каменная оболочка лопалась, под ней проступал матовый металлический слой, по которому электрические разряды скользили и гасли. Прохор ответил ледяным вихрем из меча, и Федот увидел, как спираль морозного воздуха врезалась в грозовое облако Конрада, превращая влагу в лёд. Осколки градин величиной с кулак обрушились на поле, впиваясь в грязь рядом с окопами.

Архимагистры столкнулись. Каменный кулак размером с повозку врезался в стену спрессованного ветра, и ударная волна разошлась кольцом, пригибая траву к земле на сотни метров вокруг. Федот упал на колени, прижимая ладони к ушам. Рядом кто-то кричал, не слышно кто. Земля содрогалась от каждого удара, и Бабурин чувствовал толчки всем телом, от пяток до затылка, словно стоял на крышке барабана, по которому колотили изнутри.

Конрад рассёк воздух фламбергом, и электрический разряд прочертил дугу в полнеба, выжигая полосу на облаках. Прохор ушёл вбок, и взмахом меча отбросил старика назад сквозь его собственную тучу. Гранд-Командор выровнялся, зарычал и обрушил три смерча одновременно, закрутивших воздух с такой силой, что Федот видел, как с земли поднимаются камни размером с голову и уносятся ввысь.

Обычный человек не должен обладать такой силой. Мысль появилась в голове Федота отчётливо, как надпись на стене. Он смотрел на две фигуры, висевшие в небе на расстоянии броска копья друг от друга, и понимал, что между им самим и ними лежит пропасть такой глубины, что у неё не было дна. Всё, чему его учили в Перуне, все улучшения Зарецкого, усиленные мышцы, обострённые рефлексы, сотни часов на стрельбище и в тренировочных залах не значили ровным счётом ничего перед тем, что творилось над головой. Случайный осколок каменной брони Прохора, прилетевший с неба, убил бы Федота так же легко, как его убила бы молния Конрада. Муравей между двух жерновов. Не боец, не командир, не охотник из Угрюмихи — просто комок плоти, которому повезло стоять достаточно далеко от эпицентра.

Конрад ударил последним заклинанием, спиралевидным столбом сжатого воздуха и молний, от которого загудела земля и лопнули бы стёкла в половине зданий Угрюма. Прохор исчез вспышкой и появился за спиной старика. Федот не видел, что произошло дальше, потому что буря схлопнулась, как лопнувший пузырь, выбросив волну горячего воздуха, сбившую Бабурина с ног.

Тучи разошлись. Прохор опускался на землю, и за его спиной облака расплавились в чёрное стекло, хлынувшее вниз обсидиановым дождём на остатки орденского строя. Федот лежал на спине и смотрел, как тысячи стеклянных осколков падают с неба, отблёскивая на солнце, и каждый осколок нёс с собой смерть.

Потом поле стало тихим. Слишком тихим.

Федот встал и побежал. Он знал, куда бежать: к восточному склону, где третий десяток держал фланг, когда рыцарская конница прорвала позицию. Ноги вязли в глине, колени не гнулись как надо, и Бабурин бежал, проваливаясь по щиколотку, падая, поднимаясь и снова падая.

Первого он нашёл у перевёрнутого пулемёта. Лицом вниз, затылок разбит ударом булавы. Молодой парень из-под Владимира, двадцать два года, женился перед самым походом. Федот знал его имя. Знал, что жена беременна. Знал, что парень боялся темноты и стеснялся этого перед товарищами.

Второй лежал в трёх шагах правее, с обгоревшей гортанью. Заклинание прожгло горло насквозь. Рыжеватый крепыш из деревни на полпути к Покрову, который варил лучшую кашу во всей гвардии и никогда не жаловался на тяжёлые переходы.