Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 45)
— Арбитров в итоге сняли с повестки?
— Отложили, — поправил Голицын, и разница между этими двумя словами повисла в воздухе. — Принята расширенная экономическая блокада: полный запрет на поставку высокотехнологичных компонентов и прецизионного оборудования на ваши территории. Усиление разведывательной активности для определения местоположения строящегося Бастиона. Подготовка совместного ультиматума на случай обнаружения.
Я переложил магофон в левую руку и побарабанил пальцами правой по подлокотнику. Блокада ожидаема, разведка прогнозируема, ультиматум — пустая бумажка, пока за ней не стоит конкретная сила. Ключевое слово в этом перечне — «отложены». Арбитры существуют, Велеславский существует, и тот факт, что их не спустили с поводка сегодня, не означает, что поводок повесили на гвоздик.
— Чего вы хотите, Дмитрий Валерьянович? — спросил я напрямик. — Вы заблокировали инициативу, за что я вам признателен. Остаётся вопрос, какую цену вы за это назначите.
Голицын ответил так же прямо, и за это я его уважал.
— На совещании я предлагал другой путь, — сказал Голицын. — Если у вас когда-либо появится собственный Бастион, — тон его не оставлял сомнений, что эта оговорка является лишь формальностью, а сам собеседник прекрасно понимает мои амбиции, — разумнее всего включить его в существующую систему. Утвердить вашу специализацию, согласовать квоты на производство определённой продукции и взаимные обязательства. При таком раскладе остальным придётся вас принять, хотят они того или нет. Система работает в обе стороны: она ограничивает, но и защищает, — он помолчал. — Я говорю это как совет, Прохор Игнатьевич. Если подобная ситуация когда-нибудь возникнет и вы решите действовать в обход, помните: второй раз остановить Потёмкина мне будет значительно труднее. Мне просто не дадут.
Формулировка была точной. Не угроза и не ультиматум, а констатация. Голицын предлагал легитимность в обмен на подчинение правилам, которые были написаны задолго до этой беседы. Разумное предложение. Разумное для того, кто готов принять чужие рамки, с чем у меня всегда имелись большие проблемы.
— Благодарю вас, Дмитрий Валерьянович, — произнёс я. — За откровенность и за то, что вы сделали на совещании. Я обдумаю ваши слова.
Я не пообещал играть по правилам и не отказал. Оставил дверь открытой, потому что закрывать её было рано, а распахивать настежь — неразумно.
— Доброй ночи, Прохор Игнатьевич, — сказал Голицын. — Будьте осторожны.
Связь оборвалась. Я положил магофон на стол и некоторое время сидел неподвижно, глядя на тёмный экран.
Я мысленно повторил слово, ощущая его тяжесть. Элитные убийцы, созданные системой для её защиты. Не армия, не осада и не ультиматум — тихая операция, где удар приходит оттуда, откуда не ждёшь. Отравленный кофе за завтраком. Снайпер на крыше соседнего здания. Взрывной артефакт, подложенный в автомобиль. Одно дело — схватка лицом к лицу, где можно опереться на боевой опыт тысячелетней давности. Совсем другое — тайная охота, в которой ты не знаешь ни дня, ни часа, ни направления удара.
И, конечно, не стоит забывать Архимагистра Велеславского, который полвека совершенствовал ту же стихию, которой владел я сам. Против него моя металломантия теряла главное преимущество — внезапность. Он знал, как работает металл, чувствовал его движение на уровне рефлексов, и любой мой приём был для него открытой книгой. К счастью, у меня имелось две стихии.
Я не боялся. Только в этой, второй жизни, я уже пережил Гон, трёх Архимагистров в открытом бою и несколько Кощеев. Страх давно перестал быть моим советчиком. Вместо него осталась трезвая оценка рисков, привитая десятилетиями на полях сражений. Я был силён, но далеко не бессмертен. Подтверждением служила моя первая смерть от руки Синеуса, когда человек, которому я доверял, вогнал клинок мне в спину. Абсолютная сила не всегда спасает от хитрости и предательства.
Голицын предлагал выход: войти в систему, принять правила, получить легитимность и неприкосновенность работающего Бастиона. Предложение разумное на первый взгляд, и я видел его логику насквозь. Бастион внутри системы коллективных гарантий становится неприкосновенным, потому что удар по одному означает войну со всеми. Строящийся Бастион вне системы — законная добыча для любого, кто сочтёт его угрозой.
Вопрос заключался в том, на чьих условиях я войду в эту систему.
Принять предложение Голицына сейчас означало сесть за стол переговоров с пустыми руками. Я ещё ничего не произвёл, мне нечем торговаться. Проситель, стучащий в чужую дверь. В лучшем случае Потёмкин и остальные назначат мне специализацию, квоты и условия, а я буду кивать, потому что альтернативы нет. «Производи вот это, в таком объёме, продавай по такой цене, закупай у нас по нашей». Могут запросить право контроля и инспекций на этапе строительства. Могут затянуть согласования на годы, навязать «наблюдателей», выхолостить проект до состояния мастерской, которая зависит от поставок комплектующих из тех же Бастионов. Легитимность в обмен на поводок. А в худшем случае — просто откажут или потребуют немыслимых уступок. Что-то в духе «двадцать процентов всей Сумеречной стали ежегодно, и тогда твоему Бастиону будет позволено существовать». Я слишком хорошо знал людей, сидевших за тем столом, чтобы надеяться на их великодушие.
Иное дело — прийти с работающим Бастионом и готовой продукцией. Поставить мир перед свершившимся фактом. Возражать против намерения легко: достаточно собрать совещание, подсчитать голоса и задушить замысел в зародыше. Возражать против результата — значит требовать его отменить, а это совершенно другой масштаб усилий, политических, военных и экономических. Вот реакторы, вот лабораторное оборудование, вот медицинские приборы. Хотите покупать — давайте обсуждать условия. Не хотите — я продам Казахской Орде, Ломбардской лиге, заокеанским державам. Очередь выстроится сама. В такой ситуации квоты на мой товар будет устанавливать не Потёмкин, а рынок.
Я не питал иллюзий: производить всё в одиночку невозможно. Мне понадобятся магофоны из Новосибирска, транспорт из Москвы, топливо из Баку. Система взаимозависимостей никуда не денется, и рано или поздно мой Бастион станет её частью. Разница между участником, который закрывает уникальную нишу и торгуется на равных, и участником, которого пустили из милости и могут выдавить в любой момент, была для меня очевидна. Голицын предлагал второй вариант под соусом первого, потому что не видел всего замысла. Нет, выбор очевиден.
Строить нужно быстрее, чем противники договорятся. Пока Потёмкин торгуется за голоса и ищет союзников, пока разведка Бастионов прочёсывает мои территории в поисках котлована, я должен довести дело до конца. Когда генератор заработает и из-под земли выйдет первая партия оборудования, разговор примет совершенно иную тональность. Пятидесятилетний дефицит, который весь мир испытывает с момента гибели Минского Бастиона, а также дефицит, о котором мир ещё даже не подозревает, — я смогу покрыть и то, и другое. Подобного рода дефицит — это козырь, который работает только при наличии готового продукта. Покажи образец, и получишь очередь из покупателей. Расскажи о планах, и получишь очередь из тех, кто хочет эти планы похоронить.
Попробуй уничтожь единственного поставщика того, что тебе отчаянно нужно. Арбитры хороши против мишени, от которой можно избавиться без последствий. Против производителя, закрывающего хронический дефицит всей системы, они бессмысленны. Зачем ломать то, что выгодно всем?..
Мне есть что предложить этому миру. Осталось успеть это построить.
Я шёл впереди, пригибая голову под низкими каменными притолоками. Свежезакреплённые под потолком светокамни бросали во все стороны ровный белый свет, разгоняя густой, как чернила, мрак. За мной двигались Василиса, Арсеньев с кожаной папкой, прижатой к груди, Бирман и двое его инженеров — сухопарый Озолс с планшетом для замеров и молчаливый Фишер с потрёпанным блокнотом. Замыкал группу Молчанов, чья широкая фигура перекрывала коридор почти целиком.
Перед выездом из Владимира я заглянул к Аронову. Опытный фантазмант выслушал задание, кивнул без лишних вопросов и через четверть часа создал в моём кабинете мобильную иллюзию, от которой дёрнулся бы даже Коршунов. Силуэт у окна с магофоном в руке, неторопливые жесты человека, ведущего беседу, чашка чая на подоконнике, взгляд, скользящий по улице. Иллюзия будет работать до вечера, периодически меняя позы и перемещаясь между окном и столом. Процедура отныне регулярная: каждый мой выезд в Гаврилов Посад прикрывается «двойником» в резиденции, иначе слишком частое посещение острога привлечёт внимание. Мне приходилось прятаться от чужих глаз в собственных владениях, и сам этот факт говорил о плотности вражеского наблюдения лучше любого доклада разведки.
Коридор шёл под уклон, забирая всё глубже. Своды расширялись по мере спуска. Я касался рукой стены и ощущал своим даром структуру породы, пронизанную тонкими нитями давно мёртвой энергии. Трёхсотлетнее присутствие некроэнергии изменило сам камень — порода стала плотнее обычного гранита и приобрела маслянистый отблеск, тускло мерцавший в свете огоней. Воздух здесь стоял холодный, неподвижный, с привкусом железа и старой пыли. Предки, строившие эти ходы сотни лет назад, рассчитывали коридоры на перемещение тяжёлых грузов — ширина позволяла проехать гружёной телеге. Возможно, Бранимир Чернышёв тоже планировал здесь производство, прежде чем его амбиции открыли дверь, которую не следовало трогать.