Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 21)

Гольшанский не сказал ничего. Стоял с мёртвым лицом человека, переваривающего то, что невозможно быстро переварить.

Реакция инженеров была совершенно иной. Один из них, молодой парень, с въевшейся в ладони смазкой и выражением лица человека, который провёл годы в подвале, разрабатывая то, за что снаружи могли повесить, обернулся к Бирману. Что-то спросил вполголоса. Тот ответил тихо.

— Вы не можете так поступить! — выкрикнул блондин, и голос у него сорвался на полуслове. — Мы работали на вас! Мы вам доверяли! Вы обещали, что всё будет иначе, что мы построим что-то, а не… Вы не можете просто!..

Он не договорил. Поток слов иссяк раньше, чем закончилась ярость, и тогда он просто развернулся и побежал к выходу. Не оглядываясь, ударившись плечом о дверной косяк.

Дитрих его не остановил.

Генераторы внизу отозвались изменением тона: гул стал выше, набирая обороты, которые никто из создателей никогда не закладывал в рабочий режим.

Конрад фон Штауфен верил в этот город — не как в технологию, а как в символ. Верил в то, что запечатанные цеха таят что-то скверное, опасное и требующее изоляции. Он ошибался в этом так же последовательно, как ошибался во всём остальном, что касалось машин и их производства. Дитрих никогда и не разделял его убеждений, однако эту цельность искренне уважал: старик был неудобен именно потому, что никогда не врал ни себе, ни другим. Гранд-командор заслуживал иной смерти — достойнее той, что его настигла.

Перегрузка добралась до первой критической точки, и потолок над головой несильно вздрогнул. Где-то в глубине здания что-то лопнуло с коротким металлическим треском.

Может, с того света Конрад и простит его за то, что ученик перечеркнул всё, чему учитель посвятил жизнь. Может, взрыв хотя бы отчасти искупит поступок Дитриха: Бастион не достанется никому, и то, что Гранд-командор защищал до последнего вздоха, не послужит его врагам. Быть может, в этой симметрии скрывалось что-то, чему старик нашёл бы богословское объяснение.

Дитрих богословием не занимался. Таймер мерно отсчитывал секунды.

Дверь за спиной закрылась, и здание в тот же момент колыхнулось.

Дрожь шла снизу, из-под бетонного пола, из самих костей фундамента: долгая, низкочастотная, едва различимая ступнями. Словно что-то огромное набирало силу в глубине, перекачивая энергию с уровня на уровень. Я шагнул вперёд и почувствовал, как пол отвечает ногам лёгким жаром, таким, которому просто некуда выйти. Стены командного корпуса были насыщены металлом: арматура в бетонных плитах, трубы за облицовкой, кабель-каналы, балки перекрытий. Всё это я ощущал так же постоянно и привычно, как обычный человек ощущает ткань на коже — без усилий, всегда. И всё это стремительно нагревалось.

Процесс шёл не снаружи. Он шёл из генераторных блоков под землёй и сети проводников, разветвлявшихся вверх до самой крыши. Металл не просто грелся — он запасал. Напряжение нарастало слой за слоем, как давление в котле, куда продолжают нагнетать пар, не открывая клапана. Я не был технологом и не мог назвать точное название того, что происходит с энергоконтуром. Однако я чувствовал это каждым нервом: то, что сейчас копилось в металле Бастиона, должно было куда-то выйти. Рано или поздно. И когда выйдет, управлять этим уже никто не сможет. Даже я.

Дитрих что-то, чёрт возьми, сделал, и его следовало остановить.

Я развернулся и пошёл быстрее, затем перешёл на бег. Широкие коридоры командного корпуса, явно рассчитанные на нужды военного штаба, мелькали мимо. Скрываться больше не было смысла. Резерв после дракона, щита, уличных боёв и подземного перемещения изрядно просел, однако запас ещё оставался. Достаточный для того, чтобы провести этот разговор, но недостаточный для того, чтобы позволить себе ошибиться.

Внутреннее чувство вело меня вверх: энергетический узел, откуда расходились главные контуры, располагался этажом выше. Я не знал плана здания, но это не имело значения — тепловые сигнатуры металла сами указывали путь, как нить в лабиринте.

Главный зал нашёлся за третьей дверью в конце широкого пролёта. Я толкнул дверь и остановился на пороге.

Дитрих фон Ланцберг стоял спиной ко мне у длинной технической панели вдоль дальней стены. Доспеха на нём не было — белая рубашка, тёмные брюки, никакого оружия на виду. Пальцы лежали на панели, не двигаясь: он уже нажал всё, что ему нужно было. Зал за его спиной был достаточно просторный — рядами шли операторские пульты, с потолка свисали вентиляционные воздуховоды, по стенам тянулись трубы и кабели в металлической оплётке. Всё это я ощущал одновременно, как единое поле, и оно продолжало накапливать жар.

Маршал не обернулся.

Я не торопил его. Вместо этого открыл внутреннее зрение, которое видит не температуру, а магические потоки, и посмотрел на то, что происходит с энергоконтуром.

Картина была, мягко говоря, нехорошей.

Энергия шла по контурам в одном направлении: вниз и внутрь, к точкам концентрации, которые я инстинктивно расценил как накопители. Потоки нарастали, узлы насыщались. Это не была работа оборудования в штатном режиме. Мне не нужно было быть потомственным инженером, чтобы понять разницу между плановой нагрузкой и перегрузкой. Там, внизу, накопители заряжались сверх расчётной ёмкости. Когда они достигнут предела, разряд пойдёт не через управляемые каналы, а через всё, что окажется рядом: стены, перекрытия, оборудование — через весь Бастион разом. И на его месте останется оплавленный кратер.

— Ты это видишь, — сухо произнёс Дитрих.

— Вижу, — подтвердил я.

Он обернулся. Его лицо сохраняло спокойствие. Ту тихую сосредоточенность, которая бывает у людей, уже принявших решение и не имеющих нужды его пересматривать. Тёмно-русые волосы он носил чуть длиннее орденского стандарта, а карие глаза смотрели без вызова или гнева.

— Процесс запущен, — сообщил маршал ровно. — Ни я, ни ты его уже не остановим. Очень скоро всё закончится.

Пауза между нами была короткой и плотной. Я оценивал зал, расстояние, оборудование. Он, судя по взгляду, делал то же самое.

— Бастион не достанется никому, — добавил Дитрих, и в голосе что-то сместилось, как будто эти слова стоили ему усилия. — Скажи мне одно. Как ты узнал об уязвимости юго-восточного сектора?

— Филипп Македонский говорил, — ответил я, — что осёл, гружённый золотом, возьмёт любую крепость.

Что-то в его лице дрогнуло — едва заметно, как трещина в камне, которую видишь только если знаешь, куда смотреть.

— Наведи порядок в собственном доме. Тогда такие вопросы не будут возникать, — добавил я.

Дитрих помолчал секунду.

— Я мог предусмотреть почти всё, — произнёс он наконец, без горечи, почти бесцветно, — кроме человеческого фактора. Какой бы ты ни был стратег — одна пешка ломает всю партию.

Вместо дальнейшей беседы я шагнул вперёд, и маршал ударил первым.

Плазменное лезвие появилось из воздуха у его правой ладони, тонкое, ярко-белое, с дрожащим свечением по краям, и пришло ко мне не прямым выпадом, а по косой, метя в запястье. Я отвёл Фимбулвинтер: ледяное серебро встретило плазму с шипением, холод и жар столкнулись на уровне рукояти, и в то же мгновение я почувствовал, как сталь клинка начинает раскаляться в пальцах. От рукояти и до самого кончика лезвия. Причём происходило это изнутри, словно Дитрих нагревал металл направленным потоком.

Я активировал Живую броню, и почувствовал, как кожа затвердевает слой за слоем: сначала титан, меняющий ощущение воздуха на тусклый металлический привкус, затем поверх него обсидиан, принимающий тепло без проводника. Жар в рукояти перестал иметь значение: ладони теперь ощущали температуру так же, как стена ощущает гвоздь.

Дитрих отступил на два шага, открывая дистанцию, и выбросил второе лезвие — в корпус, ниже рёбер.

Я не стал отражать. Шагнув внутрь удара и разворачиваясь боком, дал лезвию пройти по касательной вдоль брони и ответил выпадом — коротко, без замаха. Маршал среагировал быстро, уже уходя с траектории, быстро сорвал с пояса один из небольших предметов. Я засёк движение: в пальцах у него засело что-то гладкое и плотное, но явно не стальное.

Он бросил это под ноги между нами.

Вспышка возникла без звука и огня — резкая, химическая, белая, как сварочная дуга. Она не слепила, а била по нервам: на долю секунды всё внутреннее зрение схлопнулось, магическое ощущение металла в зале смазалось в единое беспорядочное гудение, и я потерял пространственную карту помещения. Не зрение — восприятие. То самое, на которое я привык полагаться в бою наравне с глазами.

Дитрих воспользовался моей секундной заминкой. Первый удар я поймал рефлекторно — плазменное лезвие пришло справа, туда, где маршал и должен был стоять, и рука сама подставила Фимбулвинтер поперёк траектории. Второй удар он нанёс немедленно, без паузы, целя в горло: точно, коротко, без лишних движений. Обсидиановый слой брони принял его на шею и на долю секунды вспыхнул белым. Живая броня среагировала сама — из плеча в сторону удара вырос короткий шип, острый и тонкий, как скальпель, ударивший Дитриха в предплечье. Маршал успел отдёрнуть руку с нечеловеческой быстротой: шип распорол рукав до локтя, царапнув её самым краем.

Противник отскочил на четыре метра, к торцу ближайшего пульта, с новым лезвием в руке — и на этот раз внутреннее зрение уже возвращалось, карта зала восстанавливалась контур за контуром.