Евгений Астахов – Император Пограничья 18 (страница 2)

И тогда я почувствовал его — металл. В стенах ритуального зала, в земле подо мной, в воздухе вокруг — мельчайшие частицы железа. Они откликнулись. Не на заклинание. На само моё существование.

Я есть. Значит, мир вокруг меня — тоже есть. И этот мир знает меня.

Ощущение вернулось в руки. В ноги. В грудь. Я вдохнул — глубоко, жадно, по-настоящему.

Сердце билось. Кровь текла по венам. Металл в моей крови резонировал с металлом в стенах и камнем под ногами.

Я существую.

И мир вокруг меня подтверждает это.

В тот же миг воспоминания вернулись — яркие, чёткие, настоящие.

Ярослава, с упоением танцующая в круговерти битвы в день нашей первой встречи. Я существую, потому что она выбрала меня.

Полина в роли школьной учительницы перед толпой любознательной ребятни. Я существую, потому что именно в Угрюме она нашла своё призвание.

Василиса, засыпающая над чертежами, доверившая мне свои тайны. Я существую, потому что именно в Угрюме она поверила в себя.

Егор и Пётр Вдовин, мои ученики с сияющими от восторга глазами. Я существую, потому что учу и помогаю расти.

Маша — маленькая девочка, которую я спас в хижине Химеры вместе с её матерью. Я существую, потому что защищаю.

Скальд, древний ворчливый ворон, связавший свою жизнь с моей. Я существую, потому что даю кров и дружбу.

Руслан Ракитин, вспыльчивый дворянин, ставший моим союзником. Я существую, потому что объединяю.

Родион Коршунов, с восторгом разглядывающий отросшую ногу. Я существую, потому что исцеляю.

Захар, болтливый и преданный, сбросивший десяток лет в своей новой ипостаси управляющего целого города. Я существую, потому что долг связывает двоих.

Игнатий, мой отец в этой жизни, доверивший мне будущее нашей семьи. Я существую, потому что продолжаю род.

Борис, командир дружины, верный с первых дней. Я существую, потому что достоин службы.

Бездна содрогнулась. Кто-то спорил с ней, и это случалось не часто. Я не пытался убежать, не искал компромисса. Просто утверждал своё право быть.

«Астрид плакала каждую ночь после твоей смерти, — прошептала всеобъемлющая пустота, меняя тактику, бросая последнюю атаку. — Молодая девушка, окружённая интриганами. Ты бросил её».

Перед глазами всплыла картины того, как дочь плачет на кровати, сжимая мою старую рубаху.

Слова рвались из груди рваными фразами, точно старое боевое знамя.

Я не бросил. Никогда бы не бросил. Я был с ней до конца, покуда мог. Она выжила. Она продолжила моё дело.

«Ты страдал», — попробовала Бездна снова.

Да. Но я любил. Я сражался. Я жил.

«Ты потерял всё».

Но я имел это. Я имею это сейчас. И это делает меня реальным.

«Ты умрёшь снова».

Умру. Но сейчас я жив, и у тебя нет власти надо мной.

Тишина. Долгая, тяжёлая тишина.

А потом — свет.

Не вспышка, не озарение. Просто… что-то вместо ничего. Бездна отступила, неохотно, со скрипом, словно древний механизм, который не двигался тысячелетиями, но отступила.

Я сделал первый вдох после вечности. Или секунды. Время здесь не имело значения.

Я прошёл первую ловушку.

Свет ударил без предупреждения.

Не постепенное озарение, не рассвет после ночи — вспышка, равная тысяче солнц. Она ворвалась в сознание мгновенно, заполнив каждый уголок моего существа ослепительным сиянием, и на смену абсолютной пустоте Бездны Небытия пришла абсолютная полнота.

Мой резерв — почти три тысячи капель магической энергии — полыхал внутри, как расплавленная сталь в тигле. Кристаллы Эссенции, которые я поглотил перед погружением, а также те, что до сих пор окружали меня где-то там, в реальном мире, растворились в магическом ядре и теперь рвались наружу, требуя выхода. Каждая клетка моего тела звенела от переполняющей силы.

Эйфория Всемогущества. Вторая ловушка на пути к домену.

И она была страшнее первой.

Бездна пыталась убедить меня, что я не существую. Это ложь, которую можно опровергнуть. Но свет не лгал — он показывал правду. Я действительно обладал силой, способной изменить мир. Почти три тысячи капель концентрированной магической энергии — достаточно, чтобы сровнять с землёй небольшой город. Достаточно, чтобы превратить гору в равнину, а реку заставить течь вспять. Я чувствовал каждую крупицу металла в радиусе километров — арматуру в фундаментах зданий, фонари на улицах, оружие у бойцов на крепостных стенах. Всё это откликалось на моё присутствие, готовое подчиниться мгновенно.

Почему бы не выплеснуть эту мощь наружу? Почему бы не переделать этот несовершенный мир по своему образу и подобию?

Мысль была такой естественной, такой правильной, что я почти поддался ей.

Я мог бы одним усилием воли обрушить дворец Вадбольского на голову работорговца, который двадцать лет продавал людей как скот. Мог бы выковать железные кандалы из воздуха и заковать в них каждого члена руководящего совета Гильдии Целителей, каждого, кто подкладывал детей под извращенцев ради власти ради и называл это необходимостью. Мог бы превратить золотые украшения продажных бояр в удавки на их шеях, а роскошные дворцы гедонистов-князей — в их могилы. Этот мир прогнил насквозь, пока лучшие люди нации вырождались в интриганов и сластолюбцев, а на границах умирали простые солдаты, защищая их право пировать. Я мог бы исправить это. Прямо сейчас. Одним движением воли.

Мысли текли сами собой, одна за другой, и каждая казалась правильнее предыдущей. Справедливый гнев, праведная кара, очищение огнём и сталью — разве не к этому я шёл две жизни? Разве не для этого копил силу?..

И только где-то на самом краю сознания, там, где ещё теплился холодный рассудок воина, прошедшего сотни битв, шевельнулась мысль: это не я. Это говорит сила. Это она нашёптывает мне оправдания, рисует картины справедливой мести, подталкивает к краю пропасти. Эйфория Всемогущества — не просто избыток энергии. Это одержимость, которая убеждает тебя, что ты прав, пока ведёт к гибели.

Эта сила пела в венах, обещая величие. Просила только одного — выпустить её на волю, указать ей цель.

Князь Изборский не выдержал этого искушения.

Я помнил его лицо — умудрённое опытом, решительное, полное огня. Талантливый пиромант, достигший порога Архимагистра в сорок лет, что по тем временам считалось выдающимся достижением. Он прошёл Бездну Небытия, он преодолел первое испытание, и когда сила хлынула в него рекой расплавленного золота, он решил, что справится сам, без наставников.

Его домен должен был стать пламенем, контролируемым и направленным. Вместо этого он превратился в неуправляемый взрыв.

Три квартала Изборска исчезли в столбе огня. Сам князь сгорел первым — его тело не выдержало энергии, которую он попытался выплеснуть. Четыреста семнадцать человек погибли вместе с ним, просто потому, что один маг не сумел обуздать собственную силу.

Воспоминание отрезвило меня, но не остановило. Сила продолжала рваться наружу, и чем дольше я её сдерживал, тем яростнее становилось давление.

«Ты знаешь, как это сделать правильно, — прошептал свет голосом, который был моим собственным и одновременно чужим. — Ты справишься там, где другие потерпели неудачу. Ты — Хродрик Неумолимый. Ты покорял армии, низвергал королей, строил империю из пепла и крови. Эта сила принадлежит тебе по праву».

И это тоже была правда.

Но правда бывает разной.

Праведный гнев — самая опасная из ловушек, потому что человек чувствует себя абсолютно правым и непогрешимым. Однако правитель не имеет права на роскошь праведного гнева. Каждое моё решение отзовётся в судьбах тысяч людей, и если я позволю ярости вести меня — за мои ошибки заплатят те, кого я поклялся защищать.

Две жизни на войне научили меня простой истине: эмоции — плохой советчик в бою. Ярость делает тебя сильнее, но и глупее. Страх обостряет чувства, но сковывает тело. Эйфория — худшее из всего, потому что она убеждает тебя, что ты неуязвим. А неуязвимых не бывает.

Именно поэтому я не стал бороться с силой. Это было бы так же глупо, как пытаться остановить лавину, встав на её пути и шустро размахивая руками. Вместо этого я сделал то, чему научился за две жизни, прожитые на войне и в мирных трудах: принял неизбежное и направил его в нужное русло.

Внутрь, не наружу.

Я представил свой магический резерв не как бурлящий котёл, готовый взорваться, а как расплавленный металл, который нужно отлить в форму. Тысячи капель энергии рвались к границам моего тела, ища выход в мир, но я собирал их обратно, закручивая в тугую спираль.

Боль пришла мгновенно.

Не та боль, к которой я привык за годы сражений — острая, локализованная, честная боль от стали, вспарывающей плоть. Эта была другой. Глубокой, всепроникающей, невыносимой. Словно кто-то сжимал моё сердце в кулаке, медленно уменьшая его до размеров горошины.

Я сжал зубы так, что захрустела эмаль.

Спираль закручивалась всё туже. Энергия, которая должна была расплескаться наружу, уплотнялась в центре моего существа, образуя точку невообразимой концентрации. Каждый виток добавлял давления, и боль нарастала вместе с ним, но я не останавливался.

Это была правильная боль.

Я знал разницу. Боль разрушения — когда тело рвётся на части, когда связи распадаются, когда жизнь утекает сквозь пальцы. И боль созидания — когда что-то новое рождается из хаоса, когда форма проступает из бесформенного, когда потенциал становится реальностью.