Евгений Астахов – Император Пограничья 16 (страница 53)

— Василиса, — его голос чуть дрогнул, — я знаю, мы знакомы всего несколько дней. Но…

Он замолчал, и княжна видела, как он борется с собой — этот воин, не боящийся выходить против врагов втрое сильнее, сейчас нервничал, словно мальчишка.

— Я хочу узнать тебя по-настоящему, — наконец произнёс он. — Не на балах, где всё — маски и расчёт. А там, где жизнь настоящая, как ты и говорила. Твой друг, князь Платонов, правит Пограничьем. Там война. Там честь. Там жизнь, как в древности, когда наши предки жили по заветам силы.

Сигурд сделал шаг к ней, и его глаза, отражавшие лунный свет, были абсолютно серьёзны.

— Позволь мне поехать туда. Сражаться рядом с ним. Доказать, что я достоин. А потом… — он сглотнул, — если ты будешь согласна, я попрошу твоей руки. Официально.

Василиса застыла, не в силах скрыть удивление. Она ожидала многого — комплиментов, может быть, предложения переписки или обещания навестить её в Москве — но не этого. Не такой прямоты, такой… безрассудной честности.

— Всё это как-то преждевременно, Сигурд, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разве нет? Мы едва знакомы.

Принц покачал головой, и золотистая щетина на его скуластом лице блеснула в лунном свете.

— В моей стране мы верим в судьбу. В знаки. Я приехал сюда по воле отца — искать союзов. Но встретил тебя.

Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли так близко, что Василиса чувствовала тепло, исходящее от него.

— Ты смелая, красивая, сильная. Я буду трижды круглым дураком, если упущу свой шанс и не скажу о своих чувствах.

Что-то внутри Василисы дрогнуло. Она вспомнила, как Сигурд бросился защищать её честь, даже не зная всей правды. Как получил пулю, закрывая собой человека, которого считал врагом. Как смотрел на неё в гостевых покоях, когда она пришла его навестить — с такой искренней радостью, словно её визит был лучшим подарком.

Он был другим. Не таким, как Прохор — тот холодный, расчётливый стратег, скрывающий нежность под бронёй долга. Сигурд был горячим и прямым, как клинок из ледяного серебра — опасным, но честным.

— Ты уверен? — спросила она тихо. — Ты — наследник престола. А Пограничье… это опасно.

— Именно поэтому, — Сигурд выпрямился, и в его голосе зазвучала та же сталь, что княжна слышала во время боя. — Я хочу быть достойным конунгом. А для этого нужно пройти через огонь, воду и…

Он нахмурился, беззвучно шевеля губами, пытаясь подобрать нужное слово.

— … молибденовые трубы.

Василиса фыркнула, не сдержавшись, и рассмеялась от души.

— Медные трубы, — поправила она сквозь смех. — Это выражение — медные трубы.

Сигурд смущённо улыбнулся, и его уши порозовели.

— Русские пословицы — они сложные, — признался он, — но я учусь.

Василиса смотрела на него — на этого высокого широкоплечего воина с мальчишеским румянцем на покрытых щетиной щеках — и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь, нет, для любви было слишком рано. Но возможность любви. Надежда.

— Я согласна, — произнесла она наконец. — Докажи. И мы увидим.

Улыбка, озарившая лицо Сигурда, стоила тысячи слов.

Поздно ночью, когда дворец погрузился в сонную тишину, слуга передал Василисе просьбу отца явиться в его кабинет.

Княжна шла по знакомым коридорам, и сердце её билось чуть быстрее обычного. Она догадывалась, о чём пойдёт разговор.

Кабинет князя Голицына был освещён лишь камином и несколькими торшерами. Дмитрий Валерьянович стоял у окна, глядя на ночную Москву, и обернулся, когда дочь вошла. В полумраке его лицо казалось усталым — морщины глубже, седина в тёмных волосах заметнее.

— Садись, — он указал на кресло у камина.

Василиса села, сложив руки на коленях. Отец помолчал, словно подбирая слова, потом тяжело опустился в кресло напротив.

— Сигурд приходил ко мне, — произнёс он наконец. — Попросил моего благословения начать ухаживать за тобой. Сказал, что хочет поехать в Угрюм. Проявить себя. Потом вернуться и просить твоей руки.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и выжидающая.

— Что ты думаешь? — спросил князь.

Василиса встретила его взгляд — те же зелёные глаза, что она видела в зеркале каждый день.

— Я думаю… он мне нравится. Он не идеален, но он искренен, — она помолчала, подбирая слова. — Я не знаю, что будет дальше. Но я хочу дать ему шанс.

Дмитрий Валерьянович долго смотрел на дочь, и что-то в его взгляде смягчилось — та непроницаемая маска властителя Московского Бастиона дала трещину.

— Тогда я дам благословение, — произнёс он. — Не на брак — на ухаживания. Пусть покажет себя.

Он поднялся и подошёл к Василисе. Она тоже встала, не зная, чего ожидать, а потом отец обнял её — крепко, как не обнимал с детства, с тех времён, когда мама была ещё жива.

— Прости, что пытался решать за тебя, — голос князя звучал глухо. — Снова. Я учусь. Медленно. Но учусь.

Василиса почувствовала, как защипало в глазах.

— Я знаю, папа.

Голицын чуть отстранился, но не выпустил её из рук, глядя в лицо дочери.

— В следующий раз, дочка, пожалуйста, сразу приходи ко мне. Не нужно тянуть весь этот груз в одиночку. Ты не одна.

Василиса кивнула, не доверяя голосу, и положила голову ему на плечо. Они стояли так в тишине кабинета, отец и дочь, пока за окном спал огромный Бастион.

Утро отъезда выдалось солнечным. Кортеж из нескольких внедорожников выстроился во внутреннем дворе Большого Кремлёвского дворца, и слуги суетились вокруг, загружая последние вещи.

Василиса стояла чуть в стороне, наблюдая за Прохором и Ярославой. Те о чём-то негромко переговаривались у головной машины — владимирский князь склонился к своей невесте, а она, запрокинув голову, смеялась чему-то, и медно-рыжие волосы сверкали в утренних лучах. Прохор коснулся её щеки — простой, почти незаметный жест, но в нём было столько нежности, что Василиса невольно отвела взгляд.

И поняла, что не чувствует ничего. Ни боли. Ни зависти. Только покой — тёплый и спокойный, как майское солнце на лице.

Впервые за долгое время она не была потерянной княжной, сбежавшей из дома. Не отвергнутой девушкой, цепляющейся за несбыточные мечты. Просто Василисой Голицыной — со своим собственным будущим, которое ещё предстояло написать.

— Готова к дороге? — раздался знакомый голос с северным акцентом.

Сигурд стоял рядом, протягивая ей руку. Та уже зажила, лишившись повязок, он держался прямо, и в светло-серых глазах плясали искорки.

Василиса посмотрела на высокий клиренс внедорожника, потом на протянутую ладонь — широкую, мозолистую, ладонь воина.

— Готова, — ответила она и вложила свою руку в его.

Сигурд помог ей подняться в машину, а потом сел рядом. Двигатель заурчал, кортеж тронулся, и Москва начала медленно уплывать назад — золотые купола, белокаменные стены, знакомые с детства улицы.

Впереди лежал Угрюм. Пограничье. Такая привычная жизнь.

Василиса откинулась на спинку сиденья и улыбнулась.

Ефим Сергеевич Горчаков стоял у окна второго этажа, наблюдая за тенями, скользящими между деревьями. Их было не меньше двадцати — профессионалы, двигавшиеся слаженно, как волчья стая, загоняющая добычу. Гильдия не стала мелочиться.

Пять дней. Всего пять дней прошло с тех пор, как Фёдор вернулся с номером человека Платонова. Горчаков думал, что у него есть время — договориться об условиях, выторговать гарантии для семьи, подготовить безопасный маршрут. Он слишком долго торговался, требуя письменных обязательств, настаивая на личной встрече с князем. А Гильдия не торговалась — она действовала. Кто-то из его старых контактов продал информацию о местонахождении. Или Скуратов просто бросил на поиски достаточно людей и денег. Теперь это уже не имело значения.

Он отошёл от окна и повернулся к людям, ждавшим у тайного хода, ведущего в подвал, а оттуда по подземному коридору в переулок на соседней улице. Его жена — бледная, с красными от слёз глазами — прижимала к себе дочь. Рядом Фёдор и ещё один человек удерживали пленника со связанными руками и мешком на голове. Тот что-то разгневанно мычал сквозь кляп.

— Уходите, — Горчаков протянул Фёдору кожаный саквояж с документами. — Свои приказы вы знаете. Машина припаркована в условленной точке. Доберётесь до людей Платонова и передадите всё это. После этого получите обещанное. Мой человек вам позвонит сегодня вечером.

Фёдор молча кивнул. В его глазах не было ни сочувствия, ни злорадства — только холодный расчёт человека, выполняющего работу. Горчаков знал, что посредник ненавидит его за взятую в заложники семьи, за компромат, за годы службы под принуждением. Но сейчас это не имело значения.

— Ефим… — жена шагнула к нему.

— Уходите, — повторил он жёстче. — Сейчас.

Фёдор взял женщину под локоть, мягко, но настойчиво направляя к винтовой лестнице, скрытой за фальш-панелью. Жена всхлипнула, но послушалась. Ложная стена закрылась за ними с глухим стуком, и Горчаков остался один.

Он прошёл в кабинет, налил себе коньяка из хрустального графина и опустился в кресло. Руки дрожали так сильно, что янтарная жидкость расплёскивалась по краям бокала. Координатор сделал глоток, потом ещё один.

Через несколько минут входная дверь разлетелась от направленного взрыва.

Топот ботинок по лестнице, крики команд, и вот уже пятеро бойцов в тактическом снаряжении влетают в кабинет, беря его на прицел автоматов. На их шлемах мерцали артефакты записи — Горчаков знал, что где-то сейчас Скуратов-Бельский смотрит на него через эти линзы.