Евгений Астахов – Император Пограничья 16 (страница 23)

К каждому пакету прилагалось требование: провести аресты членов Общества Призрения и их «клиентов» на своих территориях.

Реакция оказалась… разнообразной.

Князь Голицын ответил первым. Дмитрий Валерьянович писал сухо, по-деловому, но между строк читалось одобрение. В Москве уже начались аресты. Голицын понимал, что Общество Призрения представляет угрозу для всех, и действовал решительно. Тем более, что штаб-квартира Гильдии Целителей находилась именно в этом Бастионе.

Княгиня Разумовская из Твери отреагировала схоже. Ярослава рассказала мне, что её подруга лично возглавила расследование тверского филиала Общества — и нашла там вещи, от которых у закалённых следователей волосы вставали дыбом.

Князь Оболенский из Сергиева Посада прислал короткое подтверждение: аресты проведены, суды назначены.

Савва Акинфиевич Демидов из Нижнего Новгорода — человек, с которым мы нашли общий язык после того, как он устранил собственного брата и занял его место в Палате Промышленников — отреагировал быстро и деловито. Через два дня после получения материалов пришло короткое письмо: аресты проведены, нижегородский филиал Общества ликвидирован, трое «клиентов» из местной знати уже дают показания. Как показало наше прошлое взаимодействие, Савва был прагматиком до мозга костей — он понимал, что покрывать подобную мерзость означает подставлять под удар собственную репутацию. А репутация для главы Палаты Промышленников стоила дороже любых связей с Гильдией.

А вот дальше начались сложности.

Князь Потёмкин из Смоленска ответил уклончиво. Формально он выразил обеспокоенность и пообещал «тщательно изучить материалы». На практике — тянул время. Я знал почему: Потёмкин был мастером манипуляций, и часть «клиентов» в Смоленске наверняка оказалась его собственными агентами влияния. Разоблачение било по его сети.

Несколько княжеств, с которыми у меня до этого не было контактов, — Муром, Кострома, Ярославль, Рязань — прислали формальные отписки. Князь Терехов из Мурома даже имел наглость заявить, что «не потерпит вмешательства во внутренние дела княжества». Это было ожидаемо, учитывая, как я с отрядом бойцов зачистил его шарашки.

Часть «клиентов» оказалась влиятельными людьми. Очень влиятельными. Аресты грозили политическим кризисом. Но для меня это не было аргументом.

Если князья не желали действовать добровольно — что ж, я заставлю их.

В середине апреля я отдал приказ опубликовать списки «клиентов» Общества Призрения в газетах и Эфирнете. Все имена. Все должности. Все доказательства.

Материалы преступной схемы — как она работала, кто стоял за ней, как использовались дети — были изложены подробно, с документами и свидетельскими показаниями. Я не щадил никого: ни бояр, ни купцов, ни чиновников, ни священников.

Эффект оказался подобен взрыву бочки с порохом.

Газеты расхватывали ещё до того, как типографская краска успевала высохнуть. Эфирнет гудел. Люди требовали ответов от своих правителей. Почему этих тварей не арестовали раньше? Почему они ходили на свободе? Кто их покрывал?

Князья, которые пытались замалчивать ситуацию, оказались в ловушке. Игнорировать общественное возмущение было невозможно. По всему Содружеству начались отставки и аресты — те, кого защищали связи и деньги, теперь оказывались на скамье подсудимых под давлением собственных подданных.

Одновременно я подписал указ, объявлявший Общество Призрения Погорельцев и Беженцев, Фонд Добродетели и Гильдию Целителей преступными организациями на территории Владимирского княжества.

Указ был прост и безжалостен: полный запрет деятельности, лишение всех лицензий, конфискация всей собственности. Здания, счета, оборудование, запасы — всё переходило в казну.

И я публично призвал всех князей Содружества поступить аналогичным образом.

Гильдия Целителей, десятилетиями выстраивавшая сеть влияния по всей стране, впервые столкнулась с ударом такого масштаба. Не точечная месть, не устранение отдельного врага — системное уничтожение целой структуры с использованием всех ресурсов княжества.

Войну я объявил им ещё раньше — когда убил Елецкого на балу, но тогда это был личный вызов. Сейчас я показал, что готов задействовать государственную машину, чтобы исполнить своё обещание.

Гильдия Целителей не простит мне этого удара. Они ответят — рано или поздно, тем или иным способом. Но я давно перестал бояться врагов, которых можно убить. Опасны только те враги, с которыми нельзя сражаться открыто.

Параллельно с карательными мерами я запустил программу помощи пострадавшим.

Все дети из приютов Общества Призрения, а их оказалось более трёхсот только во Владимире, были переведены в Кадетский корпус или Женское профессиональное училище. Каждого обследовали врачи и целители. Альбинони лично координировал медицинскую часть, привлекая нужных специалистов.

Тех, кто пострадал от насилия, направляли к ментальным магам. Некоторые из целителей предлагали полное стирание воспоминаний — быстрое решение, чистый лист. Я отказал, слишком легко вместе с болью вычистить что-то важное, то, что делает человека человеком. Шрамы на душе, как и на теле, лучше лечить, чем прятать. Вместо этого целители работали иначе: притупляли остроту боли, помогали отделить прошлое от настоящего, учили жить дальше, не просыпаясь каждую ночь в холодном поту. Долгий путь. Но единственный, который не калечит ещё сильнее.

Фонд возмещения, созданный из конфискованного имущества преступников, финансировал всё: лечение, обучение, содержание. Деньги, которые эти твари нажили на детском горе, теперь шли на исцеление причинённого вреда.

Символизм был намеренным. Я не просто карал виновных — я восстанавливал разрушенное. Это различие между правителем и палачом.

В последний день апреля перед поездкой в Москву я лично посетил Кадетский корпус. Утро выдалось ясным, почти тёплым — весна полностью вступила в свои права. Территория учреждения преобразилась с моего последнего визита: новые бараки, облагороженные тренировочные площадки, отличный плац для построений.

Полковник Чаадаев встретил меня у ворот. Его изрезанное шрамами лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Все готовы, Ваша Светлость.

На плацу выстроились кадеты. Больше двух тысяч детей в одинаковой серой форме, стриженые, чистые, сытые и здоровые. Многие из них ещё полгода назад рылись в помойках или попрошайничали на улицах.

Я прошёл вдоль строя, останавливаясь то тут, то там. Узнавал лица — Гришку Кадетского, вытянувшегося в струнку на правом фланге; маленького Кирилла Сергеева с огромными серьёзными глазами; других, чьи имена запомнил с первого дня.

Артём Генадьев стоял в третьем ряду. Худой, остроскулый, с тем же не по-детски серьёзным взглядом, который я запомнил из зала суда.

Я остановился перед строем. Две тысячи пар глаз смотрели на меня — настороженно, выжидающе. Дети, которых слишком часто обманывали взрослые.

— Сердцеед мёртв, — сказал я просто. — Крот мёртв. Директор приюта мёртв. Все, кто вас обижал — либо в земле, либо на каторге до конца своих дней.

Кто-то в задних рядах шумно выдохнул. Кто-то шмыгнул носом.

— Я не стану произносить красивых речей, — продолжил я, — поэтому скажу коротко. Вы теперь мои люди. А своих я не бросаю.

Артём стоял в третьем ряду, вытянувшись по стойке смирно. Одиннадцатилетний мальчишка с острыми скулами и взглядом, в котором было слишком мало детского. Он смотрел на меня — не с восторгом, не с благоговением. С чем-то более ценным. С доверием человека, который наконец-то поверил, что обещания могут выполняться.

Какой-то предмет привлёк моё внимание. В его руке была зажата короткая деревянная палочка, отполированная от частого использования. Оружие уличного ребёнка, привыкшего постоянно драться за свою жизнь.

Артём смотрел на меня долго — почти минуту. Потом его пальцы разжались, и самодельный кастет упал на землю.

Ему больше не нужно было оружие в кармане на случай, если придут плохие люди. Он мог позволить себе быть просто мальчишкой.

Я уже собирался отдать команду «разойтись», когда в первых рядах произошло движение.

Маленькая фигурка — мальчишка лет семи, не больше — выскользнул из строя и побежал ко мне. Кадеты расступились, слишком ошеломлённые, чтобы его остановить. Инструктор Цаплин дёрнулся было, но замер на полушаге.

Мальчик подбежал и обхватил меня за ногу, прижавшись всем телом. Маленькие руки вцепились в ткань брюк с силой, которой не ожидаешь от ребёнка, худого как воробей.

Я узнал его. Кирилл Сергеев. Тот самый, что в первый день спрашивал, будут ли их кормить каждый день. Тот, что вечером подошёл поблагодарить и пообещал стать солдатом.

На плацу стояла мёртвая тишина. Две тысячи кадетов, десяток инструкторов, директор корпуса — все замерли, глядя на нас.

Я не знал, что делать.

За две жизни я убил больше людей, чем мог сосчитать. Командовал армиями. Покорял королевства. Смотрел в глаза древним сущностям из иных миров. Но в данную секунду я понятия не имел, что делать с ребёнком, вцепившимся в меня с отчаянным доверием.

Мальчик что-то бормотал — так тихо, что я едва расслышал:

— Спасибо… спасибо, что они больше не придут…

Мгновение я стоял неподвижно. Что-то сжалось в груди. Что-то, что я считал давно умершим вместе с прежней жизнью. Горло сдавило, словно удавкой, а затем сделал единственное, что пришло в голову. Медленно опустил руку и положил её на стриженую голову мальчика.