Евгений Астахов – Император Пограничья 13 (страница 48)
Я развернулся и вышел в коридор. Тело Соколовой перенесли в отдельную комнату. Нужно было найти Евдокима. Сказать ему то, что ни один командир не хочет говорить отцу.
Тот, словно предчувствуя, уже вбежал в здание больницы. Через минуту он стоял над телом дочери. Лицо ветерана было каменным, но глаза… глаза выдавали всё.
Будто только заметив меня, он медленно повернул голову и тут же снова опустил её.
Я знал этот взгляд. Именно так выглядел я сам, когда понял, что пережил свою дочь — самое неестественное, что может случиться с отцом. Дети должны хоронить родителей, а не наоборот. Это против всех законов мироздания…
— Марина спасла Раисе жизнь, — начал я тихо, сжимая медальон Каменева в кулаке так сильно, что металл впился в кожу. — До самого конца она была настоящим медиком.
Евдоким кивнул, не отрывая взгляда от дочери:
— Она всегда думала сначала о других…
Одна слеза скатилась по щеке ветерана. Только одна. Он наклонился и поцеловал Марину в лоб:
— Спи спокойно, моя девочка.
Горло сдавило. Я вспомнил Астрид. Вспомнил, как умирал на её руках, пронзённый кинжалом Синеуса. Как последнее, что я видел — её лицо, искажённое ужасом и болью. Как оставил девятнадцатилетнюю девочку одну со всем этим кошмаром.
Я не стоял над её телом. Я не хоронил её. Но я знал — она умерла.
Некоторые раны не заживают никогда. Века не притупляют боль. Новая жизнь в чужом теле не стирает память о том, что ты пережил собственного ребёнка — даже если не присутствовал при его смерти.
Я вышел, оставив Евдокима наедине с горем. У меня не было права утешать этого человека. Я знал — любые слова сейчас были бы ложью. Время не лечит такую боль. Оно только учит с ней жить.
В основном зале лазарета продолжалась работа. Молотов молча терпел, пока ему вправляли сломанную руку. Дмитрий Ермаков хмуро вертел в руках что-то — платок Марины, испачканный кровью. Ему исцеляли искалеченную щиколотку, но боль на лице гвардейца была не от перелома.
Емельян Железняков сидел в углу, всё ещё в чужой крови. Кровь Каменева. Он не двигался, не говорил, просто сидел, уставившись в пустоту.
Дверь лазарета распахнулась, и в помещение ворвалась Анфиса вместе с Гаврилой. Охотник замер на пороге, его взгляд скользнул по соратникам в крови и грязи. Лицо Гаврилы окаменело.
Анфиса шагнула вперёд, её дар Эмпата уже работал — я чувствовал, как она пытается разделить груз эмоций, забрать горечь и злость. Гаврила положил руку ей на плечо и качнул головой.
— Не надо, — тихо сказал он. — Эта боль — последнее, что связывает нас с ними. Если её забрать, не останется ничего.
Он был прав. Боль от потери товарищей должна оставаться. Иначе командир превращается в мясника, который играючи посылает людей на смерть.
Через полчаса Альбинони вышел из операционной, вытирая руки. На его лице усталость, но и облегчение:
— Пуля извлечена. Раиса будет жить.
Сидящий в углу Матвей Крестовский опустил лицо в дрожащие руки и еле слышно выдохнул.
Я вышел на крыльцо лазарета. Ночь заканчивалась, на востоке появилась серая полоска рассвета. Через несколько часов начнётся штурм.
Я сжал медальон Каменева в кулаке, чувствуя, как металл впивается в кожу. Двое достойных воинов пали, выполняя мой приказ. Всеволод и Марина. Отец двоих детей и дочь ветерана.
Это война. Здесь умирают. Я это знал. Но цена побед не становится ниже от того, что ты знаешь её заранее.
Я прожил достаточно долго, чтобы знать — командир не может спасти всех. Но также прожил достаточно долго, чтобы помнить каждого, кого не спас.
Их имена лягут на стелу рядом с остальными. Их семьи не останутся без поддержки. Их жертва не будет забыта.
Большего я не могу обещать. Но это — обещаю.
Ратмир Железнов сидел в командирской палатке, уставившись в карту Пограничья, когда снаружи раздались приглушённые шаги. Он поднял голову, и его лицо мгновенно напряглось. Через брезентовый полог внутрь вошли три фигуры в чёрной униформе, испачканной грязью и кровью. Маски-черепа отсутствовали, балаклавы были стянуты с лиц, обнажая ссадины и синяки.
«Только трое», — в голове Ратмира мгновенно промелькнула мысль, сопровождаемая внезапным холодком внизу живота.
— Докладывайте, — бросил он коротко, откидываясь на спинку походного кресла и скрещивая руки на груди.
«Первый» — тот, что выбирал булаву перед операцией — ступил вперёд. Его голос был ровным, механическим, лишённым эмоций:
— Задание не выполнено. Встретили противника на подходе к форту. Произошло столкновение. Пять бойцов убито в бою. Двое получили критические ранения и умерли при отступлении. Склад боеприпасов не уничтожен.
Ратмир медленно встал, ощущая, как напряжение разливается по телу тугой пружиной. Десять. Он отправил десять идеально подготовленных бойцов. Каждый стоил, как годовой бюджет нескольких деревень. Каждый был результатом отточенных методик Гильдии, нескольких лет работы, тысяч рублей вложений в экипировку.
И вернулось только трое.
— Противник, — проговорил он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Какой именно противник?
— Восемь бойцов, — ответил «Первый» всё тем же безэмоциональным тоном. — Экипировка и вооружение по качеств не уступает нашей. Движения координированы. Применяли тактику группового боя. Физические показатели превосходили стандартные человеческие нормы. Превосходили наши, — ровно добавил он.
У Платонова действительно имеются свои усиленные бойцы. Этот вывод пробил в его разум, как ледяное лезвие. Скуратов не врал. Железнов до сих пор помнил тот доклад после провала под Владимиром — старый паук с бесцветными глазами монотонно перечислял детали разгрома, упоминая о противниках с нечеловеческими физическими показателями. Ратмир тогда счёл это жалкой попыткой выгородить себя, списать собственную некомпетентность на мифических суперсолдат.
Ведь создание таких бойцов требовало десятилетий исследований, огромных ресурсов, специалистов высочайшего уровня. Гильдия Целителей монополизировала эту технологию, охраняя её как величайшую тайну. Какой-то самопровозглашённый воевода на краю света просто не мог обладать тем же самым.
Но Скуратов говорил правду. И Ратмир только что в этом убедился — ценой семи жизней
— Они знали о нашем приходе? — Ратмир услышал собственный голос, холодный и режущий.
— Неизвестно. Встреча произошла в тумане, видимость ограниченная. Противник двигался от форта в сторону нашего лагеря. Возможно, их задачей была аналогичная диверсия.
«Аналогичная диверсия», — повторил про себя Железнов, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Платонов не просто готов к обороне. Он играет в ту же игру. И, судя по всему, играет лучше.
— Потери противника?
— Один убитый подтверждён. Остальные ранены, степень неизвестна. После начала артобстрела визуальный контакт потерян.
Один против семи. Чудовищный, неравный обмен. И самое страшное: враг выполнил свою задачу или хотя бы попытался, а его бойцы провалились, не дойдя даже до цели.
Ратмир прошёлся по палатке, чувствуя, как гнев медленно закипает в груди. Семь усиленных. Семь совершенных солдат, на создание которых ушли годы. Семь инструментов, которые должны были сломать хребет обороне Угрюма. Просто испарились в тумане октябрьской ночи.
Верховный Целитель, узнав об этом, устроит разнос, который будет слышен на всю Гильдию. Он за смерть тех двоих соколов Скуратова-то орал так, что стёкла дрожали. Константин Петрович с холодной усмешкой наверняка отметит «инициативу» Ратмира в своём отчёте, язвительно подчеркнув каждую ошибку.
«Думал выслужиться, — мысленно прокрутил он свои мысли. — Решил обойтись без согласования. И вот результат».
— Где тела? — резко спросил Ратмир, останавливаясь перед «Первым».
— На поле боя. Вынести не удалось из-за артобстрела обеих сторон.
— То есть, — Железнов наклонился вперёд, глядя усиленному прямо в пустые глаза, — наши бойцы остались гнить в грязи? Вместе со всем снаряжением? С Реликтовой бронёй? С оружием из Теневого тарселита? С артефактами?
— Да, — последовал ответ без малейших признаков стыда или сожаления.
Ратмир выпрямился, сжав зубы. Это была катастрофа. Если Платонов обследует тела, он получит доступ к технологиям Гильдии. Изучит доспехи, артефакты, возможно — даже поймёт принципы усиления. Информационная утечка такого масштаба могла стоить Железнову не только карьеры, но и жизни.
— Хлястин знает об операции? — холодно уточнил он.
— Нет. Соблюдали скрытность при выдвижении.
Хоть что-то. Генерал пока не в курсе провала. Значит, есть время замять инцидент. Списать потери на ночную вылазку противника, представить дело так, будто усиленные героически отразили нападение. Семь погибших — это цена, которую можно объяснить высокой боеспособностью врага.
«Но Скуратов узнает правду, — тут же одёрнул себя Ратмир. — Старый паук всё узнаёт. И тогда…»
Он не договорил мысль, вместо этого резко развернулся к выжившим бойцам:
— Вы остаётесь в лагере. Никаких контактов с армейскими. Никаких разговоров. Молчать.
— Понял, — синхронно кивнули все трое.
Ратмир смотрел на них — на трёх безэмоциональных солдат, которые только что потеряли семерых товарищей в бою, сражались рядом с ними до последней секунды, но докладывали об этом с тем же выражением лица, с каким сообщают о расходе боеприпасов. Ни горя, ни злости, ни страха. Только пустота. Именно эта пустота когда-то казалась ему преимуществом, но сейчас вызывала лишь тошноту