Евгений Астахов – Император Пограничья 13 (страница 30)
Тишина сгустилась. Кривоносов уставился в стол. Мукаев сглотнул. Монгол Чингис невозмутимо кивнул — для него подобная прямота была нормой. Плещеев долго смотрел перед собой, и на его лице играли желваки. Наконец, он отвёл взгляд.
— Хорошо, — Хлястин стукнул двумя пальцами о край стола, — теперь о плане. Основной удар наносим с юга, где форт не достроен. Наёмники и гвардия — займут восточный и западные форты, создав отвлекающий манёвр. Боярское ополчение, усиленные бойцы Гильдии и химеры — прорыв через южный участок. Артиллерия разворачивается в тылу и работает по всем фортам издалека, ослабляя оборону перед штурмом. Как только стены начнут рушиться — идём на приступ.
— А что с Угрюмом после взятия? — спросил Ладушкин, впервые подавая голос. — С населением?
— А что бы вы предложили, полковник? — Пётр Алексеевич повернулся к офицеру, окинув его ироничным взглядом.
— Можно… — командир гвардии нервно облизал губы, — взять заложников из знатных семей. Гарантия будущей лояльности…
— Нахрена кота за яйца тянуть⁈ — жёстко бросил Кривоносов. — Казнить зачинщиков и вся недолга. Платонова и всю его шайку-лейку. Остальных — на каторгу.
Сабуров наблюдал за происходящим диалогом с нечитаемым выражением лица. Старый патриарх Климент Венедиктович же напоминал нахохлившегося ворона.
— Полная зачистка, — холодно произнёс Ратмир Железнов. — Угрюм слишком заражён идеями Платонова. Нужен чистый лист, не так ли, Ваша Светлость?.. — он бросил вопросительный взгляд на князя.
И генерал отметил про себя, что Сабуров торопливо кивнул, опустив глаза в бокал. Похоже, в этом кабаке музыку заказывал вовсе не владелец заведения. Любопытно…
— Есть ещё вопросы? — уточнил Пётр Алексеевич.
— Господин генерал, — акцент монгола резал слух. — Говорят, Платонов имеет какой-то артефакт. Очень сильный. Разведка что знать?
Хлястин нахмурился, перевёл взгляд на Железнова.
— Наши источники действительно упоминают о некоем артефакте в центре Угрюма под кодовым названием «Маяк», — Ратмир развёл руками. — Детали неизвестны. Возможно, оборонительное сооружение. Возможно — что-то иное.
— Маяк? — переспросил Сабуров. — В центре суши?
На лицах участников совещания отразилось замешательство. Никто ничего не знал. Пётр Алексеевич стиснул челюсти — он
— Удвоить усилия разведки, — приказал он. — Мне нужны точные данные о всех укреплениях и артефактах Угрюма. Через три дня выступаем.
Генерал провёл пальцем по карте, останавливаясь на отметке «Угрюм».
— Через неделю княжество вернёт контроль над Пограничьем. Других вариантов нет. Вопросы?
Никто не ответил. Хлястин подвёл итог:
— Совещание окончено. Готовьте войска. Свободны.
Командиры начали расходиться. Плещеев задержался, глядя на генерала долгим взглядом. Пётр Алексеевич выдержал его, не моргнув. Наконец капитан отвернулся и вышел, ссутулившись, как побитый пёс.
Поздний вечер окутал княжеский дворец тишиной. В одном из покоев второго этажа, обставленном строго и без излишеств — книжные полки, тяжёлый письменный стол, кресла у камина — потрескивали поленья. Генерал Хлястин сидел в кресле, держа в руке бокал коньяка. Перчатки он снял, положив на подлокотник, и теперь медленно вращал янтарную жидкость, наблюдая за игрой отблесков пламени.
Напротив устроился советник князя Акинфеев — седовласый мужчина с острым, как булавка, взглядом. На военном совете советник молчал, но генерал чувствовал его взгляд — оценивающий, настороженный, не одобряющий.
— Вы хотели поговорить, Илья Петрович, — негромко произнёс Хлястин, не отрывая взгляда от коньяка. — Слушаю.
Акинфеев помедлил, подбирая слова. Пальцы его нервно барабанили по подлокотнику кресла.
— Генерал… То, что вы сегодня говорили на совете. О зачистке деревень. О расстрельных взводах для командиров. Я понимаю необходимость жёсткости, но… — он замолчал, ища подходящую формулировку. — Не кажется ли вам, что подобные методы могут восстановить против нас не только Пограничье, но и собственное население, а также всё остальное Содружество, если вести о том разлетятся за пределы княжества?
Хлястин отпил коньяка, смакуя терпкий вкус. Поставил бокал на столик рядом с креслом и повернулся к советнику. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее усталость человека, которому приходится в сотый раз объяснять очевидное.
— Илья Петрович, — начал генерал спокойно, складывая пальцы домиком, — я тридцать лет служу Владимирскому княжеству. Подавлял бунты в деревнях, помогал предыдущему князю планировать операцию против Сергиева Посада, защищал города от Бездушных.
Он встал, подошёл к окну, за которым расстилалась ночная столица. Огоньки фонарей, редкие силуэты запоздалых прохожих, тишина спящего города.
— Знаете, что я понял за эти тридцать лет? — Хлястин не оборачивался, продолжая смотреть в окно. — Людей нужно вести жёсткой рукой. Мягкость равна слабости. Слабость равна поражению. Это математика войны, простая и безжалостная.
— Но речь о мирных жителях…
— Мирных? — Генерал повернулся, и в голосе его прозвучала ледяная насмешка. — На войне нет мирных. Есть союзники и враги. Тот, кто кормит вражеского солдата, — враг. Тот, кто укрывает вражеского разведчика, — враг. Тот, кто снабжает противника информацией, провиантом, кровом, — враг. А врага ставят к стенке.
Акинфеев поёжился, но держался. Хлястин вернулся к креслу, сел, снова взял бокал. Сделал глоток.
— Позвольте рассказать вам историю, Илья Петрович. Двадцать три года назад. Юго-восточные уезды княжества, деревни вдоль границы с Муромом. Крестьянский бунт — не платили налоги, зарезали сборщика, убили троих стражников. Меня послали навести порядок с сотней солдат.
Генерал замолчал, вспоминая. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены.
— Я мог поступить «гуманно». Арестовать зачинщиков, устроить суд, отправить на каторгу. Но я знал: через полгода начнётся новый бунт в ином месте. Потому что люди забывают. Они видят пример безнаказанности и думают — а почему бы и нам не попробовать?
Хлястин отставил бокал, сцепил пальцы.
— Я приказал повесить зачинщиков на главной площади. Публично. Их семьи смотрели. Дети смотрели. Жестоко? — Он перевёл взгляд на собеседника. — Да. Но бунты в том регионе прекратились на двадцать лет. Двадцать лет мира, процветания, стабильных налогов. А знаете сколько жизней спасла та жестокость?
Советник молчал, глядя в огонь. На лице его читалось отвращение, но и понимание. Он был слишком опытным администратором, чтобы не видеть логику в словах генерала.
— Вы спрашиваете о моих методах, — продолжал Хлястин негромко. — Я не монстр, Илья Петрович. Я реалист. Война — грязное дело. Самое грязное, что придумало человечество. Кто-то должен пачкать руки, чтобы остальные могли спать спокойно.
Он снова надел перчатки — белые, безукоризненно чистые. Движения были медленными, почти ритуальными.
— Ходит множество споров о том, кому принадлежит следующая фраза, но мудрость её несомненна: «Милосердие к виновным — это жестокость к невинным». Каждый крестьянин, которого я пощажу сегодня, завтра может убить моего солдата. Каждая деревня, которую я оставлю нетронутой, станет базой снабжения для Платонова. Могу ли я себе это позволить?
Акинфеев наконец заговорил, голос его звучал глухо:
— Генерал, я понимаю вашу логику. Но где граница? Где та черта, которую не следует переступать?
Хлястин усмехнулся — коротко, без тени веселья.
— Черта? Её не существует. Есть только цель — победа. И средства для её достижения. Всё остальное — сантименты для мирного времени.
Он встал, подошёл к книжной полке, провёл пальцем в перчатке по корешкам. Остановился на одном — потрёпанный том в кожаном переплёте.
— Знаете, Илья Петрович, когда-то я был идеалистом. — Голос генерала стал тише, в нём прозвучали непривычные нотки. — Молодой офицер, только что окончивший военную академию. Верил в честь, благородство, рыцарские правила войны. Думал, что можно воевать «по-человечески».
Он вытащил книгу, раскрыл на случайной странице, но не читал — просто смотрел сквозь неё куда-то вдаль.
— Потом я увидел, как «благородные» князья режут друг друга за власть. Как один аристократ отравил другого на званом ужине, а через неделю с жалобной миной стоял у его гроба. Как Бездушные пожирали целые деревни, пока столичная знать пировала и обсуждала моду.
Советник медленно кивнул. Понимание не означало одобрения, но офицер и не ждал одобрения. Ему было достаточно, что Акинфеев видел логику.
Пётр Алексеевич захлопнул книгу, вернул на место. Лицо его было усталым, но глаза оставались холодными и решительными.
— Платонов — умный противник. Опасный. Он не церемонится с врагами, не соблюдает правил аристократических интриг. И если я буду играть по правилам, он меня раздавит. Казни, зачистки, смертные приговоры, — генерал пожал плечами, — это лишь инструменты войны, не более. Молоток не терзается сомнениями, забивая гвозди. И я не терзаюсь. Кто-то должен это делать. Кто-то должен быть чудовищем, чтобы защитить княжество от настоящих чудовищ.
Акинфеев подался назад, увидел абсолютный холод в глазах собеседника, а тот покачал головой и подвёл итог:
— Я понял одну простую истину: мир жесток. Он не прощает слабости. Либо ты волк, либо овца. И я никогда не буду овцой.