Евгений Астахов – Император Пограничья 11 (страница 49)
— Ждал? — я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — И чего же ты ждал, Дроздов?
Он улыбнулся — жуткая улыбка человека, потерявшего связь с реальностью.
— Проверки. Испытания. Ты пришёл показать мне мою слабость, не так ли? Как все остальные. Как она тогда…
— О чём ты говоришь?
— О необходимых жертвах, маркграф. — Дроздов наклонил голову набок, изучая меня. — Ты проповедуешь единство, но не готов платить его цену. Страх — единственная валюта, которую понимают люди. Боль — единственный учитель. Я это понял двадцать лет назад, когда Марфа… когда они все предали…
Его голос сорвался на последнем слове. Я видел, как под кожей на его висках пульсируют вены.
— Ты искажаешь мои идеи, — сказал я жёстко. — Используешь их как оправдание для садизма.
— Искажаю? — Дроздов вдруг рассмеялся. Низкий, истеричный смех полоумного. — Искажаю⁈ Я довожу их до логического конца! Ты говоришь красивые слова, а я делаю грязную работу! Кто-то должен быть палачом, чтобы остальные могли играть в благородство!
Смех становился всё громче, всё безумнее. И вдруг я почувствовал это — волна чистого, первобытного ужаса, исходящая от него. Его Талант вырвался из-под контроля.
— Они снова предали! — завопил Дроздов, дёргаясь в путах. — Как тогда! Все предают! ВСЕ!
Волна ужаса накрыла лагерь. Я устоял, укрепив сознания ближайших ко мне людей заклинанием
— Пощады! — кто-то упал на колени перед пустым местом, моля невидимых врагов. — Не убивайте!
Лошади Ракитина взвились на дыбы, сбрасывая всадников. Даже мои закалённые бойцы начали пятиться. Один выронил автомат, второй прижался спиной к колесу телеги, целясь во все стороны. Волков побелел как мел, его драгуны в панике отступали.
Я поднялся, концентрируя силу. Металл откликнулся на мой зов — десятки единиц оружия вырвались из рук обезумевших солдат, взмывая в воздух. Автоматы, пистолеты, ножи — всё полетело вверх, образуя смертоносное облако над лагерем.
Но этого было мало. Паника распространялась как лесной пожар. Люди душили друг друга голыми руками, кто-то бил товарища лицом о подвернувшейся булыжник, видя демонов там, где были соратники.
Я собрал всю свою волю и выпустил Императорскую волю:
Мой приказ ударил по лагерю как молот. Дерущиеся замерли, обезумевшие моргнули, возвращаясь в реальность. Талант Дроздова всё ещё бился о мою команду, но
Дроздов корчился на земле. Кровь текла из носа, из ушей, из уголков глаз. Перенапряжение Таланта разрушало его изнутри.
— Марфа… — прохрипел он, глядя уже не на меня, а куда-то сквозь. — Марфа, прости… Я хотел… чтобы никто больше…
Я опустился рядом с ним. Несмотря на всё, что он сделал, умирающий человек вызывал брезгливую жалость.
— Почему ты решил, что имеешь право говорить от моего имени? — спросил я тихо.
Его глаза на миг прояснились.
— Твоё имя… твои слова… — Степан закашлялся кровью. — Но он сказал правду… человек в маске… месяц назад… пришёл ночью…
Я напрягся.
— Какой человек? О чём ты говоришь?
— Сказал… что ты предатель идеи… что только жёсткость… только страх… — Дроздов хватал ртом воздух. — Он что-то сделал со мной… боль стала острее… ярче… не мог больше терпеть… Марфа кричала во снах громче…
— Как он выглядел? Имя?
— Не знаю… маска… но глаза… холодные… Сказал, что я послужу высшей цели…
Дроздов забился в конвульсиях. Его тело выгнулось дугой, он испустил последний хрип:
— Почему никто… не пришёл?..
И умер.
В лагере стояла мёртвая тишина. Десятки раненых стонали, кто-то плакал. Воздух пах кровью и порохом.
Я закрыл глаза мёртвому воеводе и поднялся. Ещё одна жертва чьей-то игры. Кто-то использовал сломленного человека как оружие против меня, усилив его травму и направив безумие в нужное русло.
Волков молча доставал блокнот и начал писать. Его драгуны занимались ранеными, оказывая первую помощь тем, кто пострадал в панике. Ракитин со своими людьми помогал разоружать остатки армии Дроздова — около сотни деморализованных солдат, которые покорно складывали оружие в кучу.
— Протокол составлен, — дознаватель подошёл ко мне через полчаса. — Степан Дроздов погиб при попытке сопротивления законному аресту. Его незаконно созданная вооружённая группировка разоружена и распущена.
Я кивнул. Бюрократическая формулировка скрывала весь ужас произошедшего — безумие, смерть, детей-заложников. Однако Лука Северьянович делал, что мог в рамках системы.
— Едем в Николополье, — сказал я. — Нужно освободить заложников.
Дорога заняла час. Деревня встретило нас мёртвой тишиной. Жители попрятались по домам, на улицах ни души. Только у дома воеводы толпились люди. Быстрый опрос показал, что это старосты из восьми подчинённых деревень, приехавшие за своими детьми.
Те содержались в большом амбаре за домом. Около тридцати ребятишек от четырёх до четырнадцати лет. Грязные, испуганные, но живые. Когда открыли двери, малыши бросились к родителям с плачем. Я нахмурился — эта картина слишком напоминала мне другие времена, другие войны, где дети всегда платили за амбиции взрослых.
Когда первая радость встречи улеглась, старосты собрались во дворе. Седой мужчина из Криниц первым подошёл ко мне.
— Спасибо, воевода Платонов. Если бы не вы… — он запнулся, глядя на своего восьмилетнего сына, вцепившегося в его руку.
— Если бы знал, о том, что здесь творится, — ответил я, — приехал бы раньше.
— Мы знаем, кто вы, — заговорила женщина-староста из Дубровки. — Слышали о ваших речах. О единстве, о защите Пограничья. Красивые слова.
В её голосе звучала горечь. Я понимал почему.
— Дроздов тоже говорил красивые слова, — продолжила она. — Цитировал вас. А потом вешал несогласных и брал наших детей. Простите, маркграф, но мы насмотрелись на то, к чему ведут речи об объединении.
Остальные старосты закивали. В их глазах читался страх — не передо мной, а перед самой идеей, которую я представлял.
— Мы не хотим вашей защиты, — твёрдо сказал староста Криниц. — Не хотим ничьей защиты. Просто оставьте нас в покое. Мы сами разберёмся.
Горькая ирония ситуации обожгла горло. Дроздов, пытаясь силой создать единство, добился обратного — посеял недоверие на годы вперёд. Его террор стал прививкой против любых попыток объединения.
Я поднялся на ступени воеводского дома, чтобы все могли меня видеть.
— Я не буду вас убеждать, — начал я. — Не буду говорить красивых слов о единстве и общем благе. Вы правы — слова легко превратить в оружие. Дроздов доказал это.
Толпа затихла, ожидая продолжения.
— У вас есть право выбирать свою судьбу. Это право важнее любых идей и концепций. Если хотите жить отдельно — живите. Если решите, что вам нужна помощь против Бездушных — обращайтесь. Не как подданные к сюзерену, а как соседи к соседу. Я не требую поклонения, не беру заложников, не навязываю свою волю.
Я сделал паузу, обводя взглядом лица старост.
— Единственное, что предлагаю — честная торговля. Ваши трофеи и Реликты в обмен на оружие и припасы. Никаких обязательств, никакой зависимости. Просто взаимная выгода.
Старосты переглянулись. В их глазах недоверие боролось с расчётом. Наконец, женщина из Дубровки кивнула.
— Торговля — это мы можем обсудить. Но только торговля, маркграф. Больше ничего.
— Договорились, — я спустился со ступеней.
Старосты начали расходиться, уводя детей. Волков подошёл ко мне, когда мы остались почти одни.
— Знаете, маркграф, князь Сабуров — умный человек, — тихо сказал дознаватель. — Он использовал вас обоих. И вас, и Дроздова. Один показал силу идеи, другой — её опасность. Теперь эти деревни никогда не объединятся. А разрозненные поселения легче контролировать из Владимира.
Я посмотрел на него. Собеседник криво усмехнулся.
— Будьте осторожны, Платонов. Князь играет в долгую игру, а вы для него — всего лишь фигура на доске.
— Спасибо за предупреждение, дознаватель.
— Не благодарите. Я просто делаю свою работу, — он направился к своим драгунам, но обернулся напоследок. — Правосудие торжествует, маркграф. Иногда странными путями, не так ли?..