— Братец, — говорю я, делая шаг навстречу и раскрывая объятия. — Как же долго от тебя не было вестей. Я уже начал беспокоиться.
— Беспокоиться, — повторяет Синеус, останавливаясь в трёх шагах от меня. Не подходит для объятий, что странно — обычно он первым бросается обниматься после долгой разлуки. — Прости, что заставил волноваться. Дороги завалило снегом, не хотел рисковать гонцами.
— Ты выглядишь измождённым. Садись, я прикажу принести вина и горячей еды. Расскажешь, как прошла зачистка.
— Зачистка прошла… успешно, — он медленно и неловко опускается в кресло у камина. — Гнездо у Пскова уничтожено полностью.
— А твои люди? Ты увёл три сотни воинов. Каковы потери?
— Потери… приемлемые, — уклончиво отвечает Синеус, глядя в огонь. — Война требует жертв, ты же знаешь.
Это не похоже на него. Синеус всегда тяжело переживал гибель своих воинов, мог часами рассказывать о каждом павшем, вспоминать их имена и подвиги.
— Что случилось там, брат? Ты словно сам не свой.
— Я многое понял в тех катакомбах, когда Алчущие навалились на нас со всех сторон, — он поворачивается ко мне, и на мгновение мне кажется, что в глубине его зелёных глаз мелькает тень, но свет камина играет странные шутки с разумом, и я отбрасываю наваждение. — Понял, что мы ведём эту войну неправильно. Всё это время мы шли не тем путём.
— О чём ты говоришь?
— Неважно, — Синеус делает несколько шагов к окну, но останавливается на полпути, развернувшись ко мне. — Просто усталость. Мне нужно отдохнуть, прийти в себя.
Встревоженный его словами, я сам приближаюсь и спрашиваю:
— Нет, правда, что случилось? Я же вижу, на тебе лица нет. Большие потери? Кто? Ярополк? Ивар?..
— Мои люди умирали один за другим… — безучастно шепчет брат, его губы дрожат.
Стремительные шаги за спиной — лёгкие, знакомые. В зал входит Астрид, и лицо её сияет от радости. Девятнадцать лет, копия своей матери — золотистые волосы, высокие скулы, упрямый подбородок. На безымянном пальце блестит обручальное кольцо — три месяца назад выдал её за князя Мстислава Тверского, надёжного воина и верного вассала.
Синеус делает шаг ко мне и протягивает правую руку для рукопожатия — древний воинский жест примирения и доверия. Рефлекторно протягиваю свою в ответ, поворачиваясь лицом к дочери на её оклик.
— Отец! Дядя! — она направляется к нам, не замечая напряжения. — Я была счастлива узнать, что ты жив и здоров!
Наши ладони встречаются, и в этот момент интуиция, спасавшая меня в сотнях битв, взрывается набатом.
Но слишком поздно.
Левая рука Синеуса молниеносно набрасывает тонкую цепочку на моё запястье — аркалий! Магия гаснет, словно захлопнулась дверь в пустоту. Одновременно костяной кинжал — не металл, потому и не почувствовал магией — входит под лопатку. Лезвие умело находит себе путь между рёбер, пробивает лёгкое, надрезает сердце. Боль обжигает, забирая возможность дышать.
Но я ещё жив. Разворачиваюсь, используя инерцию движения, и Фимбулвинтер сам выскальзывает из ножен, повинуясь последнему приказу умирающего воина. Древнее лезвие рассекает воздух и отрубает руку брата по локоть. Лишь на два пальца не достаёт до шеи.
Движения заторможены, в них больше нет грации умелого воина.
Синеус не кричит от боли — смеётся. И в этом смехе нет ничего человеческого. Я наконец-то вижу, во что превратился мой брат.
Кожа на его лице начинает трескаться, как старая краска, и из трещин вырывается мрак. Глаза, прежде яркие, как весенняя листва, подёрнуты чёрной плёнкой. Кожа становится бумажно-белой, на шее и груди проступают тёмные вены, извивающиеся подобно корням. Щупальца прорываются сквозь одежду на груди и плечах. Отрубленная рука не кровоточит — из культи уже тянутся новые отростки.
Химера… Мой брат стал Химерой — смесью человека и Алчущего.
— Почему? — хриплю я, отшатываясь.
— Потому что я устал проигрывать, — его голос становится двойным, человеческим и чем-то чужеродным одновременно. — Устал хоронить друзей. Устал бояться. Теперь я не знаю страха, брат. Не знаю боли. Не знаю сомнений.
В груди булькает — лёгкие наполняются кровью. Но Астрид… должен защитить её. Рыча и выплёвывая кровь, срываю аркалий. Последние крупицы магии отликаются на отчаянный призыв. И металл в зале повинуется — канделябры срываются со стен, цепи люстры рвутся, доспехи в нишах оживают. Всё это обрушивается на Химеру, пробивает, опутывает, сковывает.
Синеус рвёт металл голыми руками, его новая сила чудовищна. Но дочь успевает добраться до меня и подхватить Фимбулвинтер из моих слабеющих пальцев. Клинок вспыхивает в её руках — морозная магия рода пробуждает древнюю силу оружия. Вспышки света. Треск льда.
Я падаю на спину.
Звуки битвы доносятся как через толщу воды. На шум бегут стражники — слышу топот ног, крики. Через миг вижу склонившееся надо мной лицо дочери, её губы шевелятся, но я не слышу слов. Слёзы на её щеках блестят как бриллианты. За ней маячит бледное лицо Аларика.
— Ас…трид… — выдыхаю я, пытаясь коснуться её щеки, но тело мне не подчиняется.
Последнее, что вижу — золотые волосы дочки, разметавшиеся как солнечные лучи.
Тьма смыкается.
Видение отпустило меня, выбросив обратно в полутёмный тайник. Я сидел на корточках, прижимая дневник к груди, и дышал так тяжело, будто пробежал десять вёрст. Костяной кинжал всё ещё ощущался между рёбер — призрачная боль от раны, полученной тысячу лет назад.
Меня убил не враг, которого я никогда не подпустил бы на дистанцию удара. Не наёмный убийца, не предводитель Алчущих. Собственный брат. Синеус, с которым мы делили последний кусок хлеба в походах, который прикрывал мне спину в сотнях битв. Трагедия предательства в том, что оно никогда не исходит от врагов — те атакуют открыто, их удары можно предвидеть и отразить. Предают только те, кому доверяешь безоговорочно. Те, ради кого готов умереть. Те, кто должен был защищать твою спину, а вместо этого вонзают нож под лопатку.
Я открыл дневник на следующей странице. Почерк Астрид дрожал — она писала это вскоре после моей смерти.
«Отец мёртв, — некоторые руны расплылись, не от времени — от влаги. Она плакала… — Дядя Синеус… он стал чудовищем. Я убила его. Убила дядю, который учил меня держать лук, который подбрасывал меня в воздух, когда мне было пять. Фимбулвинтер откликнулся на мою боль, и лёд… везде был лёд. От него остались только осколки. Дядя Трувор исчез той же ночью. Стража обыскала весь дворец, но нашли только его разгромленную лабораторию — перевёрнутые столы, разбитые склянки, кровь на полу. Его самого нет. Живого или мёртвого — просто исчез. Думаю, Синеус убил его и спрятал тело. Или превратил в такое же чудовище, как сам. О боги, почему? Почему наша семья должна была закончиться так?..»
Следующая запись, через неделю:
«Отец, сегодня утром я зашла в оружейную и увидела твою тренировочную глефу. Ту, с зарубками на древке — по одной за каждый мой урок. Первая появилась, когда мне было семь и я едва могла её поднять. Последняя — за неделю до твоей смерти, когда я наконец смогла продержаться против тебя целую минуту. Ты улыбнулся и сказал: „Теперь я могу умереть спокойно“. Я рассмеялась тогда. Если бы знала… Если бы знала, что это последний урок, я бы дралась хуже, лишь бы он никогда не заканчивался».
Ещё одна запись, через десять дней:
«Отец, вчера повариха подала твой любимый рыбный пирог. Я откусила кусок и расплакалась прямо за столом. Помнишь, как мы воровали их с кухни по ночам? Ты — император огромной державы — крался как мальчишка, а я хихикала тебе в плечо. Мама ругалась утром, что мы перебиваем аппетит, а ты подмигивал мне за её спиной. Теперь я сижу одна за огромным столом, и этот проклятый пирог — просто тесто и рыба. В нём больше нет вкуса тайны и смеха. Мстислав пытается поддержать меня, но что он может понять? Он потерял тестя, а я — целый мир».
И ещё:
«Тридцатый день без тебя. Вчера Аларик принёс Фимбулвинтер. Я не прикасалась к нему с того дня. На рукояти остался след твоей ладони, вытертый в коже за годы. Я обхватила её своими пальцами — они легли точно в твой след. И я поняла — вот оно, моё наследство. Не корона, не трон. А эта выемка на рукояти. Место, где твоя рука держала меч, защищая нас всех. Теперь моя очередь. Только моя ладонь такая маленькая по сравнению с твоей. Справлюсь ли я, папа? Ты бы сказал „справишься“, правда? Ты всегда так говорил…»
Текст перед глазами расплывался, теряя чёткость.
«Отец, сегодня утром я надела твою старую рубаху. Она всё ещё пахнет тобой — кожей, сталью и той странной травяной мазью, которой ты натирал шрамы. Завернулась в неё и легла на твою постель. Представила, что ты просто ушёл на войну и скоро вернёшься. Что откроется дверь, и ты войдёшь, усталый, но живой. Скажешь: „Астрид, солнышко, почему не спишь?“ А я отвечу… Но дверь не открывается. И больше никогда не откроется. Знаю, что я должна быть сильной. Но как, если внутри всё кричит?»
По щекам текли слёзы. Я не плакал со дня смерти Хильды, считал, что воину не пристало показывать слабость. Но сейчас, читая искренние слова дочери спустя столько веков, не мог сдержаться. Она любила меня. Помнила. Продолжила моё дело.
Записи следующих месяцев рассказывали о борьбе за власть. Многие князья отказывались признавать девятнадцатилетнюю девушку императрицей. Но Астрид оказалась достойной дочерью своего отца — железной волей и военной хитростью она заставила их преклонить колени. К концу года она взошла на престол как королева объединённой Руси.
