Евгений Астахов – Император Пограничья 11 (страница 33)

Почти всё.

Я незаметно сплёл тончайшую нить собственной магии, обернув её вокруг магофона в кармане. Техника сложная — нужно было создать микроскопический энергетический кокон, который защитил бы устройство от внешнего воздействия, но при этом остался бы незамеченным для опытного мага. Полсотни капель энергии ушло только на стабилизацию структуры.

— Впечатляющее представление, — начал Крамской, неспешно спускаясь со своего возвышения. — Должен признать, я недооценил вашу… решимость идти до конца. Обычно молодые идеалисты ломаются после первого серьёзного сопротивления.

— Я не молодой идеалист, — парировал я. — Я человек, который видит гниль и собирается её вычистить.

Архимагистр усмехнулся:

— Гниль, говорите? А вы уверены, что понимаете, как работает эта система? Да, мы берём деньги. Много денег. Но знаете, на что они идут? На поддержание барьеров вокруг Бастионов и работу их портальной системы. На исследования новых методов борьбы с Бездушными. На создание артефактов, которые спасают жизни.

— И на полтора миллиона рублей лично вам в карман, — добавил я сухо.

Крамской даже не моргнул:

— Цена стабильности. Вы думаете, княжества сами по себе поддерживают мир между собой? Что мешает им вцепиться друг другу в глотки? Академический совет — это баланс, маркграф. Мы — буфер между амбициями князей. Уберите нас — и Содружество утонет в междоусобных войнах.

Он подошёл ближе, понизив голос:

— Но я не глуп и вижу, куда дует ветер. Вы пробудили опасные настроения. Студенты бунтуют, преподаватели колеблются, даже князья начинают задавать неудобные вопросы. Это может закончиться катастрофой для всех. Или…

Крамской сделал театральную паузу.

— Или мы можем договориться. Академический совет официально признает вашу Академию в Угрюме. Снимет все санкции. Более того — поможем с аккредитацией и международным признанием. Ваши выпускники смогут работать где угодно.

— И что взамен? — я скрестил руки на груди.

— Немного. Публично откажитесь от обвинений в коррупции. Скажите, что цифры были… неверно интерпретированы. Недоразумение. А слова Старицкого — провокация амбициозного выскочки, который мечтает занять моё место. Мы накажем его показательно, но гуманно. Ссылка, не более.

Крамской закончил жёстким тоном:

— У вас есть час на размышления. Если откажетесь…

Его глаза стали холодными как осколок льда:

— Я использую все связи, все ресурсы, весь административный аппарат. Ваш Угрюм объявят незаконным поселением. Торговые пути перекроют. Поставки прекратят. Каждый князь, который зависит от Академического совета — а это все князья — получит настоятельную рекомендацию прекратить любые контакты с вами. Вы станете изгоем, маркграф. А ваши студенты… что ж, надеюсь, им понравится учиться в полной изоляции.

Я смотрел на него долгим взглядом. Старый интриган, привыкший к закулисным сделкам. Он искренне считал, что предлагает мне выгодные условия.

— Знаете, в чём ваша проблема, Крамской? — произнёс я спокойно. — Вы играете в игру, правила которой сами же и написали. Фигуры ходят так, как вы привыкли. Пешки знают своё место, офицеры следуют приказам, король неприкосновенен.

Я шагнул к нему вплотную:

— А я не собираюсь играть по вашим правилам. Я переверну всю доску. Смету и фигуры, и игроков, которые слишком долго считали себя неприкосновенными. Вы потеряли моральное право учить детей в тот момент, когда превратили знания в товар для богатых. И никакие сделки, угрозы или посулы этого не изменят.

С этими словами я направился прочь.

— Вы пожалеете об этом решении, — процедил Крамской сквозь зубы.

Я остановился у края сцены и медленно обернулся. Мой взгляд был холодным и расчётливым — так смотрят на мишень перед выстрелом.

— Вряд ли. Видите ли, Архимагистр, я не политик. Я воин. И воинская логика предельно проста — за угрозу моим людям платят жизнью.

Я сделал шаг к нему, и оппонент невольно отступил.

— Напомню вам кое-что. Горевский был Магистром третьей ступени, почти Архимагистром. Я сокрушил его на глазах респектабельной публики, будучи всего лишь Подмастерьем. Сейчас я Мастер второй ступени, и мои навыки выросли многократно.

Ещё шаг. Крамской упёрся спиной в край кафедры.

— А вы, Ипполит Львович? Когда вы в последний раз держали в руках боевой жезл, а не перьевую ручку? Когда в последний раз использовали боевую магию не для демонстрации студентам, а чтобы убить? Вы даже барьер третьего порядка создать не сможете — я видел, как вы смотрели на мою демонстрацию. Зависть и страх в глазах теоретика.

Я наклонился к нему, понизив голос до шёпота:

— Так вот, если хоть один житель Угрюма пострадает из-за ваших санкций, если хоть одна торговая телега не дойдёт до моих ворот из-за вашего давления — я приду за вами. Не с дуэльным вызовом, не с официальными претензиями. Просто приду. Ночью. И знаете, сколько времени мне потребуется, чтобы разорвать вас на части? Секунд десять. Может, пятнадцать, если будете отчаянно сопротивляться.

Крамской побледнел. На его лбу выступили капельки пота. Я видел, как дрогнули его пальцы — первый признак настоящего, животного страха. Архимагистр привык к политическим играм, к закулисным интригам, к словесным дуэлям. Но сейчас перед ним стоял не оппонент по дебатам, а хищник, оценивающий добычу.

— Это… это угроза убийством! — выдавил он сиплым голосом. — Есть законы…

— Законы? — я усмехнулся. — Те самые законы, которые позволяют вам грабить студентов? Которые прикрывают ваши миллионные хищения? Нет, Крамской. Между нами нет законов. Есть только сила. И моя сила достаточна, чтобы превратить весь ваш Академический совет в кровавый фарш.

Я выпрямился и отступил на шаг, давая ему возможность дышать.

— Но я не стану этого делать. Знаете почему? Потому что вы сами себя погубите — страхом, жадностью и некомпетентностью. Этот коктейль уничтожит вас без моей помощи. Я просто буду наблюдать, как вы тонете в собственной грязи. А если попытаетесь утащить за собой моих людей…

Я щёлкнул пальцами, и в воздухе на мгновение возникла дюжина клинков.

— Тогда я просто ускорю процесс.

Противник сглотнул. В его глазах я увидел то, что искал — первобытный страх человека, впервые за долгие годы столкнувшегося с реальной, осязаемой угрозой смерти. Не политической смерти, не социального краха — физического уничтожения.

Сейчас решится всё. Крамской стоял на развилке. Либо его гордость возьмёт верх, и он попытается ответить на вызов — тогда через несколько секунд от него останется лишь кровавое месиво. Либо благоразумие пересилит амбиции, и он проглотит унижение. Гордость толкала его вперёд, а инстинкт самосохранения тянул назад.

Я внимательно следил за его лицом, читая микровыражения. Сжатые челюсти, напряжённые плечи, дрожь в руках — организм готовился к схватке. Но глаза… глаза выдавали расчёт, а не слепую ярость. Крамской был трусом, но не дураком. Он понимал разницу в наших возможностях.

Оппонент отвёл взгляд, его плечи ссутулились.

— Приятного вечера, Архимагистр, — произнёс я с холодной улыбкой, развернулся и направился к выходу. Чужое заклинание защиты от прослушки лопнуло за моей спиной как мыльный пузырь.

— Вы ещё приползёте ко мне на коленях, Платонов! — донёсся вслед дрожащий голос архимагистра.

Я не обернулся. Магофон в кармане хранил каждое слово нашего разговора. Крамской только что подписал себе приговор.

Выйдя из зала, я обнаружил Галактиона Старицкого, нервно расхаживающего у массивной колонны. При виде меня проректор вздрогнул и быстро шагнул навстречу.

— Маркграф, нам нужно поговорить, — произнёс он тихо, оглядываясь по сторонам. — Моя машина ждёт у бокового выхода. Там безопаснее.

Я кивнул и последовал за ним через малоизвестные коридоры здания. Мой спутник явно хорошо знал планировку — мы миновали несколько поворотов и спустились по узкой лестнице, ни разу не встретив никого из членов Совета или журналистов.

У служебного выхода стоял неприметный чёрный автомобиль отечественного производства. Водитель — молчаливый мужчина средних лет — открыл дверцу, и мы забрались внутрь. Машина плавно тронулась, направляясь к набережной.

— Что хотел Крамской? — Галактион повернулся ко мне, и я заметил, как подрагивают его пальцы.

Я откинулся на спинку сиденья, обдумывая, стоит ли рассказывать всё. Но Старицкий уже бросил жребий, публично подтвердив подлинность документов. Обратной дороги у него не было.

— Крамской предложил сделку, — сказал я прямо. — Академический совет признает мою Академию, снимет санкции. Взамен я должен публично отказаться от обвинений в коррупции и объявить ваши слова ложью. Сказать, что вы хотели занять его место и солгали ради этого.

Собеседник побледнел. Его рука дёрнулась к воротнику, поправляя и без того идеально сидящий галстук.

— Вы же… вы же не приняли его предложение? — в голосе проректора прозвучала неприкрытая паника.

Я посмотрел на него с лёгким недоумением, граничащим с оскорблением.

— Галактион Борисович, я не предаю союзников. И уж точно не веду дела с моральными ничтожествами, которые грабят студентов, прикрываясь высокими идеалами. Крамской получил жёсткий отказ.

Проректор выдохнул с явным облегчением и откинулся на сиденье.

— Простите. Просто… после стольких лет в Академическом совете начинаешь думать, что все готовы на сделку. Что у каждого есть цена.