Евгений Анисимов – Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке (страница 20)

После дела Варлама Левина, который с готовностью шел на муки, был издан указ Синода от 16 июля 1722 года, который можно назвать законом о порядке правильного страдания за веру. В указе утверждалось, что не всякое страдание законно, полезно и богоугодно, а только то, которое следует «за известную истину, за догматы вечныя правды». В России же – истинно православном государстве, гонений за правду и веру нет, поэтому неразрешенное властью страдание подданным запрещается. Кроме того, власть осуждала страдальцев, которые использовали дыбу как своеобразную трибуну для обличения режима. Оказывается, страдать надлежало покорно, «не укоряя нимало мучителя… без лаяния властей и бесчестия»302.

Этот указ не остановил старообрядцев. В 1737 году в Москве произошла необыкновенно драматичная история с двумя братьями – Иваном и Кондратием Павловыми, принявшими старообрядчество. Хозяин квартиры Ивана Синельников показал на допросе, что когда он зашел к своему жильцу, то Павлов сказал ему о своем намерении идти в Тайную контору. «И оный Синельников того Павлова спросил: „Для чего он идет?“ И Павлов тому Синельникову сказал, что-де идет за старую веру пострадать… Он же Синельников на помянутыя Павлова слова говорил: „Коли у тебя охота припала – это-де не худо пострадать за Бога“». Ивана Павлова провожали его жена Ульяна и брат Василий – Кондратий уже был в сыске. Своей подруге Ульяна сказала, что братья «пошли-де на труд в старом кресте и она-де, Ульяна, того своего мужа с оным Василием провожала», при этом обе женщины плакали. Павловы погибли в застенке303. Таких отчаянных людей власть осуждала особенно сурово.

В 1762 году был арестован солдатский сын Никита Алексеев, который явился автором оригинального самоизвета. Он «на себя показывал, что будто бы он, будучи пьяным, в уме своем поносил блаженныя и вечной славы достойныя памяти государыню императрицу Елизавету Петровну». По-видимому, следствие оказалось в некотором затруднении и потребовало от Алексеева уточнений. Но он лишь прибавил, что кроме императрицы еще и Бога бранил: «Он в уме своем рассуждал, что для чего-де на него, Алексеева, Бог прогневался и всемилостивейшая государыня его не смилует, что-де он часто находится в наказаниях и притом же в уме своем Бога выбранил и всемилостивейшую государыню поносил, а какими словами – не упомнит». А именно последнее и интересовало следователей более всего – в его деле свидетелей, которые бы «помогли» вспомнить сказанные «непристойные слова», быть не могло. Однако за Алексеевым числились и другие грехи, разбираться в этом странном самооговоре в Тайной канцелярии не стали, а приговорили преступника к битью кнутом и ссылке на каторгу304. Случаи самоизвета были крайне редки – в основном доносили на других.

Первые правовые нормы об извете (доносе) возникли во времена образования Московского государства. В 18‑й статье 2‑й главы Соборного уложения, обобщившей практику предшествующей поры, об извете сказано: «А кто Московского государьства всяких чинов люди сведают, или услышат на ц. в. в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысел и им про то извещати государю… или его государевым бояром и ближним людем, или в городех воеводам и приказным людем». Эта статья толкует извет как обязанность подданного, о чем говорит и статья 19‑я о наказании за недонесение, а также статьи 12 и 13 о ложном доносе. Наконец, в 15‑й главе сказано о награде за правый извет из имущества государственного преступника в размере, «что государь укажет».

В царствование Петра I прежние нормы об извете не только сохранились в законодательстве, но и получили свое дальнейшее развитие. Указы царя и Сената многократно подтверждали обязанность подданных доносить. Изданный 23 октября 1713 года указ стал одним из многих «пригласительных», «поощрительных» постановлений на эту тему. В нем говорилось: «Ежели кто таких преступников и повредителей интересов государственных и грабителей ведает, и те б люди без всякаго опасения приезжали и объявляли о том самому его ц. в., только чтоб доносили истину; и кто на такого злодея подлинно донесет, и тому, за такую его службу, богатство того преступника, движимое и недвижимое, отдано будет; а буде достоин будет, дается ему и чин его, а сие позволение дается всякого чина людем от первых и до земледельцев, время же к доношению от октября месяца по март»305.

Выше сказано о роли Артикула воинского, который на столетие определил основы не только военного, но и гражданского права в России. Извет упомянут уже на первых его страницах – в «Присяге или обещании всякого воинского чина людем»: «И ежели что вражеское и предосудительное против персоны е. ц. в. или его войск, такожде его государства, людей или интересу государственного что услышу или увижу, то обещаюсь об оном, по лучшей моей совести и сколько мне известно будет, извещать и ничего не утаивать»306. Стоит ли говорить о святости присяги для военного человека, дающего ее перед строем, и о страхе нарушения этой присяги. Не будем забывать, что закон наказывал воина еще и за неизвет.

В традициях XVIII века были доносы о самых разных нарушениях закона, и не только по «первому и второму пунктам». Доносили о преступлениях чиновников, подрядчиков, таможенников, судей, питейных голов и т. д. Как известно, петровское право весьма широко трактовало понятие государственных преступлений. Поощряли изветчиков, которые сообщали («извещали») о нарушителях указа 1705 года о сборе пошлин с продажи товаров. Им обещали «за правыя доношения давать из тех их пожитков четвертую долю, несвободным же рабам сверх того свободу»307. Такая же награда – четверть имущества виновного, была названа в указах 1705 и 1714 годов, когда стали бороться с корчемством308. Большие надежды возлагали власти на доносы подданных о фальшивомонетчиках. В указе 1711 года сказано, что изветчики могут доносить «без опасения, за что получат себе его государя милость и награду»309.

Изветы на укрывавшихся от службы власть рассматривала как важнейшее государственное дело. 2 марта 1711 года Петр I написал указ: «Кто скрывается от службы, объявить в народе, кто такого сыщет или возвестит – тому отдать все деревни того, кто ухоранивается»310. Задолго до начала весеннего смотра дворян 1715 года, указом 1714 года объявлялось, что о неявившихся вовремя на смотр дворянах «всем извещать вольно, кто б какого звания ни был, которым доносителем все их пожитки и деревни будут отданы безо всякого препятия, а те б доносители подавали доношения самому е. и. в.». Указ этот правильно понял ярославский комиссар Михаил Брянчанинов, который в октябре 1715 года донес на своего соседа помещика Сергея Борщова, который «в доме своем укрываетца и живет в праздности». Петр I положил на извет резолюцию: «Ежели [Борщову] меньши тридцати лет, за такое презренье указу отдать (пожитки и деревни. – Е. А.) против сего челобитья и указу сему доносителю»311. Так Брянчанинов округлил свои владения.

В развитии практики доносительства при Петре I произошли важные изменения после того, как в 1711 году возник институт фискалов – штатных доносчиков во главе с обер-фискалом. Инструкция предписывала «над всеми делами тайно надсматривать и проведывать про неправый суд, також в сборе казны и протчего», а затем доказывать вину преступника в надежде получить награду – половину его имущества. Фискалы, сидевшие во всех центральных и местных учреждениях, в том числе церковных312, с самого начала столкнулись с враждебным отношением, причем не только со стороны воров и казнокрадов. В сознании поколений русских людей понятие «фискал» стало символом подсматривания и гнусного доносительства. Весной 1712 года Стефан Яворский произнес проповедь, в которой осудил фискалов. Им, как он писал в «Объяснительной челобитной» Петру I, «дали власть надо мною и над моим Приказом Духовным с таковою вольностью, что мощно фискалу кого хочет обезчестити и обличити и, хотя того фискал не доведет (то есть не докажет. – Е. А.) о чесом на ближняго своего клевещет, то ему то за вину не вменяти и слова ему за тое не говорити»313.

Яворский был прав – в случае бездоказательного доноса закон предусматривал: «Отнюдь фискалу в вину не ставить, ниже досадовать». Такого же, как и Яворский, мнения о фискалах были многие сенаторы. Как сообщали Петру I фискалы Михаил Желябужский, Алексей Нестеров и Степан Шепелев, «в разные числа, ненавидя того нашего дела, [сенатор] Племянников называл нас, ставя ни во что, улишными судьями (то есть грабителями. – Е. А.), а князь Яков Федорович (Долгорукий. – Е. А.) антихристами и плутами»314. Высшие чиновники всячески сопротивлялись разоблачениям фискалов, угрожали им, уничтожали собранный фискалами материал. Так, в 1717 году сенатор И. А. Мусин-Пушкин приказал вскрыть и сжечь целый ящик материалов о казнокрадстве М. П. Гагарина315. Бывало, что, собрав доносы, фискалы не отправляли дело сразу в суд, а шантажировали им чиновников. В 1729 году расследовался донос на фискала Тимофея Челнцова, который говорил приятелю: «Изволишь ли ведать какой я фискал и какие имеются у меня доносы на сенаторов, высоких персон, – и, показав две тетради компромата, продолжал: – Вот-де показано у меня подозрение», – и назвал имена видных сановников316. Это, естественно, чиновникам очень не нравилось.