Евгений Анисимов – Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого (страница 23)

Однако Васильев договор не выполнил. Некоторые историки искусства бросаются на защиту Федора Васильева, который был неплохим художником и вошел в историю русской живописи первыми видами Петербурга и запомнившимся многим рисунком на куртуазный сюжет: «Капрал докучает женкам». Во всем-де виноват был начальник Канцелярии князь А. М. Черкасский, который поставил Васильеву невыполнимое условие – закончить стройку за одно лето. Но подряд – это не обычное задание служащему архитектору, подрядчик отдает себе отчет в том, что он обещает и может сделать. По-видимому, Васильев оказался плохим организатором работ, и двести нанятых им рабочих за два года вывели стены дома всего на 3,5 фута, то есть на высоту чуть больше метра.

Черкасский был вне себя от гнева и сильно «докучал» незадачливому подрядчику. Васильев же, бросив долгострой и заручившись поддержкой Меншикова, уехал в Петергоф, наблюдать за штукатурными работами, а попросту говоря, скрылся от Черкасского. Однако осенью 1717 г. Черкасский случайно встретил Васильева возле Адмиралтейства и, как пишет тот, «напал на меня и безвинно бил смертным боем и волочил за волосы» 225 . Думаю, что гнев обычно флегматичного Черкасского понять можно! Для Васильева эта встреча была неприятной неожиданностью – кому же доставляет удовольствие встречаться с тем, кому ты должен, а возвращать долг не собираешься?

Той же осенью 1717 г. имущество Васильева описали за то, что «он, архитект, по договору своему оного дому за взятые денги не построил» 226 , а самого посадили под арест в самой Городовой канцелярии (в те времена во всех учреждениях были «кутузки» – «тюремные светелки» для преступников). Несчастного зодчего можно было видеть там еще в апреле 1720 г. Но и в заточении он времени не терял: приготовил для царя и царицы семь альбомов отличных рисунков, за что был прощен государем и отправился в Киев строить в Киево-Печерском монастыре колокольню, которая и до сих пор украшает лавру. А браться за подряды Васильев, видно, уже навсегда зарекся – и правильно сделал!..

После этого становится понятным, почему взявшийся в 1720 г. за строительство амбаров Партикулярной верфи подрядчик Гаврила Баев, как записано в справке Канцелярии, «с товарыщи тридцать человек, недоделав, от того строения бежали»227. Дело подрядчика было непростое, хлопотное. Без умения разговаривать с начальством, нанятыми людьми соваться в него не было смысла. Подрядчики сами набирали бригаду, обещая «класть (или строить, рубить. – Е. А.) своими работными людьми»228, следили за их работой и обеспечивали их всем необходимым. Власти понимали, что подряд – самый выгодный вид строительства даже в сравнении с наймом рабочих с поденной оплатой, и охотно, несмотря на риск, как в случае с Васильевым, шли на заключение подряда. Если же торги проваливались и никто не хотел брать подряд, то начальство Канцелярии требовало призвать «старых каменщиков… и спросить их протокольно, чтоб ис прежней цены уступили, а буде не уступят, делать хотя за ту ж цену»229, то есть шло на попятную, не рассчитывая особенно выиграть от торгов.

Впрочем, было бы ошибкой думать, что после 1718 г. на стройках Петербурга использовали труд только свободных подрядных бригад. Ничего подобного! Без каторжников, военнопленных, солдат, работных команд из крестьян, мастеровых «вечного житья» стройка не обходилась и позже. Принцип здесь был простой: если из‑за невыгодных условий или заниженных расценок никто не брал работу на подряд, то в дело вступали вначале штатные бригады работных от Канцелярии, а если они были заняты на других объектах, то к месту работ отправляли партии каторжников или снятых со службы солдат, а также матросов. В одном из протоколов Канцелярии так и сказано: «Ту землю очистили каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»230.

Особенно нещадно, круглый год, эксплуатировали гарнизонных солдат. В 1709 г. Петр приказал сформировать из их числа специальный строительный батальон численностью 517 человек231. Но его сил было недостаточно, и основную массу работ осуществляли полки петербургского гарнизона. Труд гарнизонных солдат чаще всего применяли на строительстве пригородных дворцов и парков, особенно в Петергофе и Стрельне. О численности привлеченных к этим работам сохранились отрывочные данные, но речь может идти о 2–3 тысячах солдат нескольких гарнизонных полков232. Вообще же на стройках столицы солдат было очень много. В 1720‑х гг. в Петербурге находилось четыре гарнизонных полка (5,5 тысячи человек)233, а в Кронштадте – два (более 2,5 тысячи человек), то есть всего более 8 тысяч человек. Нет сомнений, что большинство этих солдат работали на стройках и в помощь им привлекали служилых других частей. Известно, что в 1724 г. по указу Петра на петербургских стройках трудились солдаты Рижского, Нарвского, Выборгского гарнизонов. В Выборге было три гарнизонных полка (4 тысячи человек). В 1721 г. все эти три полка работали в Петергофе234. Гарнизон в Риге насчитывал более 5 тысяч человек, в Нарве и Иван-городе – более 1 тысячи. Словом, у командования была возможность посылать солдат из всех крупных гарнизонов Прибалтики на великую стройку XVIII в. Кроме того, привлекали к работам гарнизонных солдат Московского гарнизона и, конечно, рядовых пехотных полков полевой армии235. Повторим, что в Кронштадте, Стрельне, Летнем саду работали также сотни военнопленных: строили разводные мосты236, возводили оранжереи, трудились в различных мастерских, в том числе «у копей всяких чертежей и прочих дел»237.

«По улицам мертвые валялись», или Цена Петербурга

Здесь, в рассказе о строителях Петербурга, кажется уместным сказать о той цене, которую заплатила Россия за строительство Петербурга. С давних пор встречаются примерные данные о гибели людей от болезней, голода и непосильных работ при возведении столицы. Речь идет о десятках тысяч трупов, положенных в основание города. Сведения о потерях идут преимущественно от иностранных путешественников и дипломатов, приехавших в Петербург много позже его основания. Так, датский посланник Ю. Юль, живший в городе в 1709–1710 гг., сообщал о Кроншлоте: «Говорят, при сооружении его погибло от голода, холода, морозов и изнурительных работ более 40 000 крестьян», а при строительстве крепости на Заячьем острове погибло не менее 60 тысяч человек238.

Эти сведения подтверждает шведский военнопленный Л. Ю. Эренмальм. Он был в Петербурге в 1710–1712 гг. и потом писал, что только в Петропавловской крепости за 1703–1704 гг. «было погублено свыше 50–60 тысяч человек». Иностранный путешественник Г. Геркенс, побывавший в Петербурге в 1710–1711 гг., упоминает, что при строительстве города погибло «как говорят, даже свыше ста тысяч человек». Во второй редакции записок Геркенса (1718) об этом сказано осторожнее: «…около ста тысяч человек».

Ганноверский резидент Вебер, широко использовавший в своем труде «Преображенная Россия» записки Геркенса, смягчил эту оценку: «…при этом погибло едва ли не сто тысяч человек». Французский путешественник О. де Мотрэ, приехавший в Петербург в 1726 г., писал, что с мая 1703 по конец 1705 г. «от недостатка провизии и пагубного климата умерло не менее 30 тысяч человек». Наконец, в 1733 г. кто-то сказал англичанину Ф. Дешвуду, что при строительстве Петербурга и Кронштадта погибло 300 тысяч человек239.

Есть факты и соображения, которые говорят как за, так и против утверждений об огромной смертности работных людей в Петербурге. Сомнительно, чтобы при строительстве Кроншлота и первых сооружений Кронштадта погибло 40 тысяч человек. Для такого огромного числа людей (ведь не все же умерли!) трудно представить себе даже фронт работ на небольшом пространстве острова, тем более что по-настоящему возведение укреплений на Котлине началось не ранее 1711–1712 гг., когда стали реализовывать упомянутый выше «котлинский проект». Но и тогда указы требовали высылки на Котлин «для строения фортеции и иных строений» сразу не более трех тысяч человек. Это и понятно – больше работных там разместить было негде. К тому же на котлинских укреплениях в 1712 г. находилось 2066 гарнизонных солдат240.

То же можно сказать и о Петропавловской крепости. Кажется невероятным, чтобы с весны до осени 1703 г. на ее строительстве погибли 60 тысяч человек. В принципе уморить в России каких-то 60 тысяч работников за короткое время всегда было нетрудно, однако доставить их в Петербург за одно лето было задачей по тем временам невыполнимой. «Ведомости» от 4 октября 1703 г. сообщали, что на работах в крепости занято 20 тысяч землекопов («подкопщиков»)241, и эта цифра кажется максимальной, учитывая, что среди них наверняка было много солдат пятитысячного гарнизона будущей крепости. Из письма русского посла в Польше князя Г. Ф. Долгорукого от 27 июня 1703 г. следует, что он рассказывал полякам о последних подвигах Петра I на Балтике с большой долей преувеличения. Он сказал, что русские якобы вывели в Балтийское море 12 фрегатов по 24 пушки на каждом, от чего «в немалом ужасе Стекголм, неприятелская столица», и что царь «для лутчаго уфортофикования того новозавоеванного города (Ниеншанца. – Е. А.) оставил несколько тысяч манеты и 15 000 работных людей и притом добрых инженеров»242. Весь этот рассказ явно рассчитан на то, чтобы произвести на не особенно надежных союзников из Варшавы должное впечатление: и мифический флот из могучих фрегатов, и ужас Стокгольма, и тысячи «манет» (тогда как на самом деле денег не хватало: чтобы заплатить этим же полякам за участие в войне с Карлом, в это время пришлось ввести особый 10-копеечный налог с каждого двора!). В этом контексте упоминание о 15 000 работников также кажется преувеличением или, скажем, в рамках нашего сюжета, тем числом работных, которое можно признать максимальным.