Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (страница 33)

— Не напрягайте пальцы, — приговаривал худощавый, вихрастый парень в белом на удивлении чистом халате, обмакивая мой палец в чёрную краску и перенося на бумагу.

— Я не напрягаю, — бросил я.

Но парень явно говорил это всем и не слышал, что я ответил. После всех этих процедур, я оказался в небольшой комнате, которую занимал лишь стол, привинченный к полу, и два стула. На одном сидел грузный мужчина в белом халате, на другой усадили меня.

— Как себя чувствуете? — с какой-то равнодушной жалостью поинтересовался он, то ли сожалея об ещё одной душе, которую отправят в ад, то ли жалея, что вообще связался с обследованием зэков.

— Отвратительно, — ответил я.

— Да? Почему? Что-то болит?

Он задёрнул рукав моей водолазки, прикрепил манжету и начал качать грушу. Проследил за цифрами на циферблате манометра и вынес вердикт:

— У вас прекрасно здоровье, все в норме.

Я думал, что меня поселят в одной из камер, чьи двери виднелись в коридоре. Но конвоиры повели меня дальше, до двери, которая спускалась в подвал. Там оказалось ещё восемь камер, в одну из них меня и определили. Узкое помещение, где помещалась лишь металлическая лавка, обшитая деревянными досками, покрашенная коричневой краской. Такой же краской покрыт пол и стены, по которым бежали струйки воды. Маленький рукомойник в углу. И столик, также привинченный к полу. В потолке маленькая лампа. Даже для окна здесь, под землёй, места не нашлось. И когда толстая металлическая дверь с маленьким оконцем, через которое подавали еду, захлопнулась за мной, меня охватил такой ужас, что я опустился без сил на жёсткую лавку, замер в оцепенении, будто парализованный. Душа исходила в безмолвном крике, билась в судорогах, но я просто сидел и молчал.

Весь следующий день я провёл в этом жутком каменном мешке, меня вывели в сортир — помещение, пропахшее застарелым запахом мочи, где вместо унитазов и писсуаров — лишь три дырки в полу. Такие жуткие нужники я видел только в своём раннем детстве. Плюс раковины, покрытые таким слоем ржавчины, что стали уже темно-оранжевыми. Подходить к ним было страшно, не то, что мыться. Естественно, никаких зеркал здесь не полагалось. Так что я лишь попытался вымыть лицо, но дождаться, когда стечёт грязно-коричневая вода, не смог.

Только на следующий день меня вызвали на допрос. После завтрака загремели ключи, со скрипом отворилась дверь и вместе с двумя конвоирами меня доставили в кабинет следователя. Перед дверью, с бумажкой, с заглавными буквами: «Не беспокоить! Идёт допрос!», я представил себе огромную, почти пустую комнату, где у дальней стены в полутьме стоит большой стол, с лампой, которая должна слепить в глаза арестанту, сидящему посредине на стуле.

Но на самом деле там оказался массивный письменный стол, шкаф со стеклянными дверцами, за которыми проглядывали толстые картонные папки. Все стены завешаны инструкциями, фотороботами со страшными рожами. В паре метров от стола стул. Куда меня усадили. Перед шкафом стоял небольшой столик, за которым сидел сержант, перед ним стояла большая электрическая пишущая машинка, покрашенная светло-зелёной краской.

За столом восседал мужчина, на вид сорок-сорок пять, широкоплечий, подтянутый, чисто выбритый, с правильными чертами лица, с волевым подбородком с ямочкой, аккуратная стрижка темных волос, в которых уже пробивалась седина. В отлично выглаженной форменной рубашке защитного цвета, с галстуком. Просто идеальный образ честного и добросовестного служаки. На погонах — одна звёздочка майора. Он поднял на меня ничего не выражающий взгляд — этот человек умел прятать свои эмоции.

— Я — следователь прокуратуры, Снегирёв Даниил Платонович. Веду ваше дело, которое возбуждено по статье 102. «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах», пункты «а», «г», «ж». Первый вопрос: вам понятно обвинение, гражданин Туманов? — задал он спокойно вопрос.

Пишущая машинка зашлась в пулемётной очереди, которую издавал сержант, бегая пальцами по клавишам. Когда воцарилось молчание, я резко возразил:

— Нет. Не понятно. Я жену не убивал. И не заказывал ее убийство. Устройте мне очную ставку с тем мудаком, который прирезал мою жену.

— Откуда вы знаете, что ее прирезали? — быстро вбросил он следующий вопрос.

— У Люды на шее огромный разрез, вся грудь исколота. Ее убивали очень жестоко.

— Да, верно. Очную ставку мы вам обязательно устроим. Но вы должны понимать, против вас очень серьёзные улики.

— Улики? С чего это вдруг?

— У вас был очень серьёзный мотив расправиться с женой.

Он взял со стола толстую папку, раскрыл, и начал перечислять:

— Первое. Вы ненавидели жену. Она изменяла вам. Водила мужчин домой, не считаясь с вами. Вы ссорились. Вот, тут несколько заявлений от ваших соседей. Один раз вы так избили ее, что пришлось вызывать милицию…

— Я ее пальцем никогда не трогал. Она один раз имитировала избиение. Сосед-скандалист снизу это увидел.

— Ну вот, вы видите. Она издевалась над вами. Какой мужчина это выдержит? Пункт «а». Материальный, корыстный мотив. Ваша жена зарабатывала гораздо больше вас, простого учителя. У неё были большие накопления на сберкнижках на предъявителя. У вас — только квартира, которую бы пришлось разменивать. И старый мотоцикл.

Про «Астон Мартин» и мотоцикл BMW он ничего не сказал, и это порадовало меня. Вновь повисла тишина и я обдумывал ответ. Всё, что говорил майор было чистой правдой. Действительно смерть жены стала для меня избавлением от мучительной проблемы.

— Есть ещё и пункт «ж», — как-то странно растянув губы в ухмылке, проронил Снегирёв. — Знаете, что это такое?

Я промолчал, естественно, Уголовный кодекс я не читал.

— Пункт «ж» означает, что это было убийство женщины, которая была беременна. И вы знали об этом.

— Я ничего об этом не знал, — по слогам произнёс я.

Действительно, Людка могла быть беременной от своих любовников, но делала аборты, опять же не ставив меня в известность.

— Знали, знали, — коротко хохотнул следователь. — Вот у меня заявление от кхм… друга вашей жены, Бориса Семёновича Кострова. Он написал, что ваша жена была беременна от него, а вы, узнав, об этом грозились убить его и вашу жену.

Я вспомнил это имя, ведь у меня феноменальная память. Этот тот самый лысый товаровед ГУМа, с которым я застал Людку, когда ездил за спортивным костюмом домой. Но видел я его тогда в первый и последний раз.

— Откровенное вранье, — бросил я. — Организуйте с ним очную ставку. Пусть он мне в глаза эту чушь скажет.

— Ладно. Это ведь мог быть и ваш ребёнок, гражданин Туманов. И он бы сильно вам мешал. При разводе вам пришлось бы платить алименты. А для вас, простого учителя, это стало бы чистым разорением.

— От меня-то вы что хотите? — я устал слушать всю эту белиберду, которую нёс следак.

Снегирёв помолчал, взял карандаш и стал вертеть его вверх-вниз, постукивая концом о столешницу, что начало действовать мне на нервы.

— Чистосердечного признания. Это смягчит наказание. При тех условиях, что я описал, вам грозит «вплоть до высшей меры».

— Нет, этого вы от меня не дождётесь, — усмехнулся я. — Я не собираюсь признаваться в том, чего не делал.

Следователь сделал знак сержанту, и тот снял руки с клавиш. Чуть перегнувшись через стол, отчеканил, но довольно тихо:

— Ты не думай, Туманов, что тебе кто-то поможет. Твой покровитель — Кирилл Петрович Мельников тоже арестован, сейчас под следствием за взятки и махинации со стройматериалами. Так что положение у тебя крайне тяжёлое. И брата Мельникова, прокурора, тоже сняли с должности. Нет, он, конечно, честный человек. Но его карьера прокурора закончилась. Ты это понимаешь?

Эти слова действительно обрушились на меня, словно кирпичи из кузова самосвала, раздавили вчистую. Нет, я не надеялся, что Мельников вступится за меня. Я просто понял, что означало в записке Марины: «папа в беде». Теперь она совершенно беззащитна. Через неё могут давить на Мельникова.

Снегирёв откинулся на спинку кресла, смерил меня снисходительным взглядом.

— Есть ещё майор Сибирцев, но у него сейчас очень важное дело. Ему совсем не до тебя. Так что ты гол, как сокол. И, кстати. У тебя ведь ещё и любовница. Дочка Мельникова, Марина. Так что Туманов, дело твоё труба. Или ты признаешься…

— Или вы меня в пресс-хату определите?

Лицо следака вытянулось, опустились уголки рта, он явно не рассчитывал, что знаю о том, как выбивают нужные показания у «отрицалов». Он поводил нижней челюстью, наклонил голову влево, потом вправо, словно разглядывал какое-то экзотическое насекомое.

— Туманов, ты ж вроде интеллигентный человек. Учитель. Откуда такие словечки знаешь?

— Книжки разные читаю.

— И как называются эти книжки?

— Запамятовал.

— Не надо строить из себя крутого, — проронил с сожалением Снегирёв. — Это никто не оценит. Знаешь, толстые крепкие ветви деревьев ломаются под грузом снега, а с гибких он скатывается, и они остаются целыми.

— Я лучше сломаюсь, — бросил я.

— Ладно, мы ещё не раз поговорим на эту тему.

После этого меня отвели в камеру. А на следующий день вывели во двор отделения и усадили в «рафик», где уже сидели такие же несчастные, как и я. Мимолётный равнодушный взгляд и все опять уставились в противоположную стену.

«Буханка» выехала куда-то на проспект, пронеслась и затем свернула на ужасающую по качеству дорогу, стала прыгать по кочкам, как коза, что я и ощущал своей задницей. Никто не разговаривал со мной. Все угрюмо молчали. Может быть, потому что напротив сидели дюжие охранники в шинелях, перетянутые портупеями с кобурой.