Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 57)

И тут уже зал разразился такими аплодисментами, что почему-то напомнило мне материалы съезда КПСС: «громкие аплодисменты, переходящие в овации, зал встаёт». И действительно все зрители поднялись со своих мест и невероятно громко начали хлопать. Жаль, что в немецком театре не принято дарить цветы. Мне бы хотелось, чтобы девочкам вручили букеты.

Когда, наконец, овации стихли, Хонеккер ушёл в сопровождении охранников, и я отправился в свою гримёрку. Меня трясло, дрожали руки, ноги подгибались. Но мне не хватало реальной радости, в глубине души ворочался червячок сомнения, что мы это заслужили.

Устало сняв пиджак, повесил его на вешалку и только сейчас увидел свою рожу в зеркале. И не смог удержаться от ухмылки. Досталось мне здорово. Под левым глазом расплывался синяк, и всю физиономию покрывали алые царапины, костяшки пальцев я сбил в кровь. И всё это болело, саднило так, что заныла голова, отяжелел затылок. И я вспомнил про лекарство от головной боли, которое нашла для меня Ольга Новикова. Но сейчас с собой у меня его не было. Пришлось взять полотенце, намочить холодной водой и положить на разгорячённый лоб.

Кто-то довольно робко постучал, и я крикнул: «Komm! Nicht gesperrt!» [1], снял полотенце с лица и увидел в голубом брючном костюме Эльзу, из всех украшений — на шее, оттеняя ее тонкие ключицы — колье из белого металла с голубыми камнями. Она присела на край дивана, погрузив в облако из аромата ее духов, нечто нежное и в то же время дразнящее, вызывающее яростное желание. Взяла меня за руку, словно больного, проговорила негромко, но с большим чувством:

— Вы были великолепны, Олег. Это настоящий успех. Эрих хочет подписать указ о вашем награждения высшим орденом нашей страны.

— Карла Маркса?

— Разумеется. Вместе со званием «Герой ГДР». За ваш геройский поступок по ликвидации этих подонков.

— Эльза, неужели ваша контора не знала об этом? Как вообще это могло произойти?

Она встала, отошла к окну, сложив руки на груди. Помрачнела, сузились глаза. Она не удивилась моим словам, будто я давно знал, что она агент Штази.

— Если бы мы этим занимались, то такого безобразия не произошло. Но охрана решила действовать без нашего участия.

От удивления я даже присел на диване, воззрился на неё с таким недоумением, что она тяжело вздохнула, раздувая ноздри маленького носика.

— Это непрофессионализм, поверьте.

— Головы теперь полетят? — предположил я.

— Это решит сам Эрих.

Я не поверил ей тогда. Но когда мне прислали приглашение в «Дворец республики» на награждение, я ощутил вначале, что просто сплю, или на какой-то момент переместился в сказку. И эта сказка оборвётся, и вернёт меня в серую обыденность.

— Ну что ты расселся тут? — с шутливым осуждением бросил мне Брутцер. — Одевайся, ехать уже надо.

— Ты собрался ехать со мной? — я повернул голову в сторону режиссёра, который уже стоял одетый в приталенную куртку красно-белого цвета.

— Ну надо ж тебя поддержать, а то ты опять трясёшься. Вон как ручки дрожат. И белий-белий, как снег.

— Не дрожат у меня ручки. А белый я…

Вспомнил, что пришлось здорово запудрить мои синяки и царапины. Вскочил с кресла, ушёл в душ, ещё раз посмотрелся в зеркало. Хорошо ли я замазал свои раны. Вернувшись в наш номер, я поискал на вешалке в прихожей свою куртку и вдруг заметил, что там висит ещё одна, укрытая целлофаном.

— Ты себе прикупил ещё одну?

— Нет, — Брутцер усмехнулся как-то хитро. — Это для тебя принесли, вместо той, у которой дырка в спине. Давай надевай и поехали. Внизу машина ждёт.

И откуда этот проныра все узнал? Куртка эта оказалась немного мне великовата, но я подтянул пояс и получилось очень даже неплохо. Модная, ярко-синего цвета, что называется «электрик», воротник-стойка, масса карманов на молниях. Молодёжный стиль, но мне понравилось, как она сидит.

— Да хватит любоваться, — Брутцер стукнул меня по спине. — Пошли, красавец. Нас ждут великие дела!

Когда мы с ним спустились на скоростном лифте, мой напарник, чьё присутствие иногда сильно меня раздражало, решительно направился к парковке, остановился около черного лимузина «Вольво». И когда я подошёл, склонился передо мной в шутливом поклоне, словно слуга. Открыл дверь. Я постарался бросить на него самый злой взгляд, какой только мог. Но уселся на задний ряд шестиместного авто. А Брутцер забрался с другой стороны. Машина мягко снялась с места, выехала опять на Карл-Либкнехт-штрассе, которая уже начала меня раздражать, я изучил наизусть все здания, мосты здесь.

Ехали мы совсем недолго. Справа показались купола Кафедрального собора, и проехав широкий мост через Шпрее, мы заехали на широкую площадь с «Дворцом республики».

Широкая каменная лестница привела в огромное фойе, где свисавшие на металлических основаниях гроздья шаров-светильников, заливали ослепительным светом все помещение. Я никогда не был в этом дворце, когда я приехал в объединённую Германию, Дворец республики уже закрыли для посещений, он представлял собой пустую оболочку, призрак социализма, поначалу его пытались реконструировать, потому что в строительных материалах нашли ядовитый асбест, а потом просто взорвали, чтобы уничтожить память о призраке коммунизма, который запустил бродить по Европе Карл Маркс.

— Ну что ты рот разинул? — Брутцер опять толкнул меня в спину. — Никогда не видел такого? Обычный магазин люстр Хонеккера, — он коротко хохотнул, видно знал о том, как в насмешку немцы называли этот дворец.

Я перестал разглядывать потолок и показал ему кулак, напарник мой шутливо скривился и молча развёл руками.

Мы поднялись по такой же широченной лестнице на второй ярус, где бродили люди, некоторые стояли напротив широченных панорамных окон, разглядывая площадь, за которой виднелись купола Кафедрального собора. Нас сопровождал высокий брюнет в тёмном костюме, тонком галстуке и совершенно непримечательными чертами лица, с которого невозможно было считать ни одну эмоцию.

Он привёл нас в предбанник — узкий коридор, который упирался в высокие двухстворчатые резные двери из дуба.

— Подождите здесь, пожалуйста, — с небольшим акцентом отчеканил мужчина.

И мы с Брутцером присели на стулья, что стояли у стены.

— А я думал меня в зале заседаний их Народной палаты будут награждать, — я положил ногу на ногу, разглядывая стены из дубовых панелей.

— Ишь чего захотел. Не дорос ещё, — Брутцер похлопал меня по плечу.

И вот, наконец, позвали меня. Распахнулись двери, и я прошёл внутрь. Это походило на небольшой зал кинотеатра: сцена, несколько рядов кресел, обшитых коричневым велюром, где сидело два десятка человек. Я присел на кресло в первом ряду. И перед мысленным вздором вспыхнуло награждение в Екатерининском зале Кремля, когда орден «За службу родине в ВС СССР» вручал мне престарелый генсек. А потом нас ждал роскошный банкет в Георгиевском зале. Здесь все выглядело гораздо скромнее.

И вот на сцену к трибуне вышел сам Эрих Хонеккер в костюме светло-кофейного цвета, в очках. И меня позвали одного из первых. Я быстро взбежал по ступенькам и подошёл к трибуне. Генсек СЕПГ взял из руки стоящего за ним мужчины в тёмном костюме коробку, обитую алым бархатом, показал мне, так что я мог оценить, как выглядят награда.

Хонеккер на хорошем русском языке с доброжелательной улыбкой, сказал, что мне присваивается Почётное звание «Герой Германской Демократической Республики» «за личное мужество, смелость и самопожертвование, высокую личную ответственность при защите ГДР, укрепление её безопасности и международного авторитета, обеспечение национальной безопасности и общественного порядка.» Орден выглядел совсем не так, как наша звезда Героя. В пятиконечной звезде вписан герб ГДР, украшенный блестящими камешками, сверкающими под лампами всеми цветами спектра, на орденской планке тоже три бриллианта. Орден Карла Маркса, естественно, украшал барельеф бородатого классика научного коммунизма. Вместе с этими наградами, Хонеккер передал орденские книжки. Пожал мне руку, а я, смущаясь и теряя буквы в словах, произнёс благодарственную речь.

На подгибающихся от волнения ногах спустился вниз, присел в первом ряду, дожидаясь конца церемонии. И почему-то на ум пришла мысль, что вот сейчас я видел лидера страны, прекрасно выглядевшего, моложавого, подтянутого, доброжелательно улыбающегося, а пройдёт чуть больше десяти лет и страны, которой руководит этот человек, не станет, его самого выкинут с поста, и никто не заступится за него, ни один его друг или союзник. Потом он окажется в тюрьме, а выйдет оттуда совершенно больным человеком и умрёт в Чили.

Из всех руководителей соцстран, Хонеккер был единственным, к которому я всегда питал симпатию. Учил немецкий в школе, в университете, и, хотя нас заставляли учить эти тысячи слов по газетам ГДР, произносить политинформации, которые мало отличались от передовиц «Правды» я все равно испытывал уважение к этому человеку. И вот он сейчас передо мной награждает, жмёт руки, а я знаю то, что случится и ничем не могу ему помочь.

Когда церемония награждения закончилась, нас выпустили в коридор, где меня поджидал Брутцер. Он с жадностью начал рассматривать коробочки.

— Ух ты, тебе и Карла Маркса дали. Повыше Ордена Ленина будет.

— Это почему? — удивился я.