Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 33)

— А почему вы решить ставить именно эту пьесу Брехта? В Берлин приезжать ваш театр Таганка, они давать «Добрый человек из Сезуана», «Жизнь Галилея». Это был большой успех.

Меня кольнула досада, что мы приехали слишком поздно и я не успел попасть на спектакли Таганки. Спектакли Любимова пользовались таким успехом в Союзе, что проще было попасть на них в Берлине, чем в Москве.

— Ну… Знаете, я люблю песни Фрэнка Синатры. Мне очень нравилось, как он поёт «Песенку Мэкки-ножа», поэтому я предложил ребятам эту пьесу. Случайно.

— Вы любить Синатра? — в голосе директора я услышал не осуждение, а заинтересованность. — А вы мочь исполнять его песни?

— В общем — да. Могу. Я знаю английский.

— О! Это карашо, карашо, — Шмидт задумался, сузил глаза, словно ему в голову пришла какая-то важная мысль.

После обеда мы все вернулись в зал, и я увидел, как на кресле во втором ряду развалился довольный, как слон Брутцер. Я подсел к нему, спросил, как у него дела.

— Великолепно, — ответил он, широко улыбнувшись.

Вытащил из пиджака пухлое портмоне и показал мне край, из которого торчали разноцветные банкноты.

— Все толканул, или что осталось? — поинтересовался.

— Не, не все ещё. Но завтра пойду в «Интершоп», куплю там по списку жене, дочке.

Он с чувством превосходства взглянул на меня, как на голодранца, но тут же выражение его лица изменилось на доброжелательное. Он похлопал меня по колену.

— Ну а вы тут как? Сколько смогли пройти?

— Пока только первый акт. И да, Эдуард, ты сможешь заняться фонограммой? Я сделал специальное устройство, которое будет включать по таймеру запись. Но мало ли что, заклинит, зависнет.

— А зачем это устройство? — Брутцер удивлённо поднял брови. — Я сам могу включать. Я тут все осмотрел. Тут такие условия шикарные. Могу сидеть где-то в глубине сцены и включать, как нужно.

— Хорошо. Посмотрим. Пройдёмся по другим сценам. Ты ещё не видел, какие костюмы сделала Ксения. Представляешь, она сшила новые! Для девочек, для меня. Это нечто потрясающее!

— Это хорошо, Олег. Но нам надо заняться постановкой.

Мы начали репетировать второй акт. Теперь на сцену вытащил огромную кровать, где я разлёгся с большим комфортом, ожидая, когда появится Ксения.

И она вышла в чем-то невероятно воздушном, полупрозрачном, сквозь которое маняще просвечивало её свежее тело, особенно так ее часть, которая почти обнажала ее выпуклые окружности. Она остановилась около меня, не обращая внимание, что я застыл от изумления и стала произносить свой текст:

« Мэк, я была у Брауна, и отец мой тоже там был. Они хотят тебя схватить. Отец грозил всякими ужасами. Браун отстаивал тебя, но, в конце концов, он сдался, и теперь он тоже считает, что тебе нужно немедленно скрыться. На некоторое время. Надо собрать вещи.»

За этой тирадой следовала моя реплика, но я не мог вымолвить ни слова, разглядывая невероятно бесстыдный наряд Ксении. И почему-то нахлынули воспоминания, как она осталась в актовом зале школы, пыталась меня соблазнить. Тогда сумел укротить силы природы, которые рвались из меня, хотя и с огромным трудом. Но сейчас сделать это я был не в силах. Хорошо, что я лежал на кровати, прикрываясь одеялом.

Ксения замолчала, быстро-быстро моргая посмотрела на меня с удивлением, видимо, совершенно, не осознавая, какое впечатление произвела. К нам подскочил Брутцер и просто прожёг меня осуждающим взглядом.

— Олег, ты что вообще? Язык проглотил?

Я присел на кровати, виновато посмотрел на девушку, потом на режиссёра:

— Эдуард, я так не могу играть…

— Это почему ещё?

Я вскочил с кровати, завернувшись в одеяло, подошёл к нему и шепнул на ухо, объяснив причину. Брутцер похотливо ухмыльнулся. Но потом лицо его приобрело выражение холодного осуждения:

— Ксения, в таком платье ты не можешь играть. Пожалуйста, переоденься.

— Ну почему, Эдуард Константинович? — заныла Ксения. — Вам не нравится?

Она чуть приподняла края ее воздушного пеньюара, с таким видом, словно демонстрировала нечто совершенно невинное. Но на самом деле, я видел, как вспыхнули глаза Брутцера.

— Мне нравится, Ксюша. Очень нравится. Но такое мы допустить с Олегом Николаевичем не можем. Надень обычное платье. Давай, быстро, мы ждём.

Ксения, с обидой прикусив губу, вздёрнув головку, удалилась в глубину сцены, а Брутцер не выдержал, и расхохотался. Потом заткнулся и с шутливым осуждением произнёс:

— Ну ты их распустил, амиго. Так нельзя.

Ксения вернулась в другом платье, великолепно сшитом, но больше смахивающем на домашний халатик, обнажавший её стройные, длинные ножки. Но, по крайней мере, все остальное оставалось скрытым. И мы продолжили репетицию.

Сказал свою реплику, раскрыв объятья: «Не буду я собирать вещи. Глупости. Лучше пойди ко мне, моя дорогая Полли, и мы займёмся совсем другим».

Ксения подошла ближе, присела на край кровати, так, что я смог ее обнять, но она сделала попытку высвободиться, но такую лёгкую, что я понимал, её совсем не хочется этого делать. И все равно мне пришлось выразить недовольство по тексту пьесы: « Не люблю, когда ты капризничаешь, Полли. В Скотленд-Ярде нет на меня компромата.»

Я продолжал обнимать девушку, которая прижималась ко мне все сильнее и сильнее, что вызывало во мне такое возбуждение, что я начал терять голову.

— Ксения, надо встать с кровати, — рядом с нами нарисовался хмурый Брутцер. — И произнести свою реплику.

Ксения недовольно высвободилась и встав рядом, упёрла руки в боки, с досадой выпалила:

« Я принесла длинный список всех твоих преступлений, Мэк! Ты ужасный, ужасный человек», — она топнула ножкой и отчеканила, как прокурор : «Грабежи, поджоги, убийства, клятвопреступления! А в Винчестере ты соблазнил двух несовершеннолетних сестёр!»

— Нет-нет, Ксения, этой фразы про сестёр не нужно произносить, — вмешался Брутцер. — Мы же договаривались.

Ксения кивнула, прикусив губу, потом добавила:

«Твой друг Браун догнал меня и сказал, что не может для тебя ничего сделать».

«Ну что ж! Надо улепётывать!», — я вскочил с кровати и присел за столик, напевая себе под нос песенку Мэкки-ножа. — « Придётся дела вести тебе!»

«Не говори так, Мэк», — чуть выгнувшись, как ласковая кошечка, произнесла томно Ксения, и быстро пристроилась ко мне на колени, обняв за шею. — « Обними свою бедную Полли и поклянись, что ты ее никогда, никогда не будешь ни с какой другой женщиной».

Брутцер бросил взгляд в текст пьесы, почесал в затылке, видно, пытаясь понять, стоит ли оставлять в таком виде сцену или нет.

— Ладно, пусть будет так.

Он уже не вмешивался в дальнейшую репетицию, пока я объяснял Ксении-Полли, как надо вести дела с бандитами, куда отправлять награбленное и все в этом духе. Все, казалось, идёт своим чередом. Мы словно встали на нужные рельсы, и покатились без проблем дальше.

— Так, ну что? — произнёс удовлетворённо Брутцер, бросив взгляд в текст пьесы. — Теперь давайте сыграем сцену в борделе. Ты не забыл, что мы решили вернуться к первоначальному варианту.

Чёрт возьми, у меня действительно вылетело это из головы. То есть, придётся все репетировать заново. И я уже хотел отказаться от этой затеи, как на сцену выплыла Жанна в невероятно соблазнительном наряде. Там, для школы мы просто исполняли с ней танец, пусть очень зажигательный, но ее платье выглядело скромным, похожим на школьное. А сейчас Жанна надела новое: алый блестящий шёлк обтягивал все округлости и начинал бурлить оборками у округлых бёдер, подчёркивая длину стройных ножек.

Я оторопел на мгновение, вспомнил, что Жанна учится в десятом, последнем классе, и она старше всех девушек, и выглядела она уже вовсе не по-девичьи, а как взрослая женщина-соблазнительница.

Ребята переставили декорации, установили вешалку, рядом с ней шикарный диванчик, обтянутым тканью с яркими розами, с гнутыми ножками, спинкой в виде лиры — производство секретного цеха мебельного комбината на Сходне, перетащили в центр стол, за которым уселся наш сутенёр Джекоб — Вова Глебов. Развернув газету с надписью готическим шрифтом: «Berliner Morgenprost», он так, между делом, произнёс свою реплику:

— Сегодня он не придёт. Поминай, как звали.

И тут в круг света вышел я, и повесив на крючок шляпу-федора, расположился на диванчике. Откинувшись на спинку, я разбросал руки по спинке и спокойно сказал:

— Кофе! Кофе, как всегда.

— Почему ты не в Хагейте? — опустив газету, поинтересовался Джекоб.

— Сегодня четверг. Не буду я из-за какой-то чепухи отказываться от своих привычек.

— Чепуха⁈ Это чепуха⁈ — Жанна-Дженни, чуть пританцовывая и что-то напевая, оказалась рядом со мной, держа в руке длинный свиток: — « Именем короля капитану Мэкхиту предъявляется обвинение в троекратном…»

— Брось! — чуть приподнявшись, я выхватил из рук Жанны свиток, швырнул на пол, и Жанна, словно, так и надо было, вдруг присела рядом со мной, положив ногу на ногу, взяла меня за руку:

— Мэк, давай я тебе погадаю, — томно проворковала, и в горле у меня защекотало.

Жанна достала те самые карты Таро, которые я видел в поезде. Надо же, они оказались, очень кстати. Сделав незаметное движение, присела ещё ближе, и я не удержался и обнял ее за талию, она отстраняться не стала. Но быстрым, ловким движением разложила свои цветные картинки на тумбочке, и ее открытые руки изящно порхали передо мной.