Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 14)

— Что конкретно вас не устраивает во мне? Я — кандидат в члены партии. В школе работаю уже пять лет. Классный руководитель.

— На вас много жалоб, Туманов, — он продолжал называть меня по фамилии, что коробило.

Отодвинув правый ящик стола со скрипом, вытащил толстую папку. Выложил на стол и взял первую попавшуюся бумагу:

— Пишет ученица пятого класса: «Учитель не объясняет тему, не рассказывает, как решить задачу, но требует, чтобы все отвечали в точности по учебнику и решали все задачи сами».

— А я тут при чем? Я преподаю физику и астрономию в старших классах, с восьмого по десятый. Ученики, которым не хочется учиться, жалуются на учителей. Но это не значит, что так и есть.

Назаров чуть смутился, нахмурился, снял очки, повертел в руках, вновь надел. Потом взял со стола плоскую картонную коробку, вытащил сигарету, закурил. И я закашлялся от тяжёлого, с землистым оттенком дыма.

— У вас аллергия на табак? — поинтересовался Назаров.

— Нет, я просто не курю и табачный дым вызывает у меня кашель.

— Вы не курите? — он презрительно выпятил вперёд нижнюю губу. И не пьёте?

— Да, я не пью спиртное.

— Вы больны, Туманов?

— Наоборот, я здоров, — бросил я с вызовом. — И хочу оставаться в таком состоянии как можно дольше.

Мужчина издал смешок, губы чуть растянула улыбка, помолчал, выпустив вверх несколько седых колечек, демонстрируя своё умение не просто курить, но превращать это в феерическое шоу.

— Ну даже, если эта девочка не писала конкретно про вас, — продолжил он. — Вы должны были разобраться, сделать замечание учителю, о котором она писала.

— За какое число эта жалоба?

Назаров бросил быстрый взгляд на листок:

— Пятое декабря прошлого года.

— В прошлом году я даже не был классным руководителем, а завучем стал пару дней назад. И если Арсений Валерьянович не захотел этой жалобе дать ход, значит, считал, что она ничтожна.

— Как вы умеете на все найти объяснение и оправдание, — новый директор продолжал на меня нападать, вызывая в душе все сильнее и сильнее злость и желание встать и уйти.

— Мне что сейчас подать заявление об уходе? — с нескрываемой досадой спросил я.

— Ну что вы обижаетесь, как ребёнок, Туманов? Надо уметь держать удар. Вы же мужчина. Раз пришли в школу, будьте любезны, следовать правилам. Думаю, что Григорий Валерьянович назначил ваш завучем, исключительно из личной симпатии. А не за ваши какие-то выдающиеся способности. Тем более эта тёмная история со смертью прежнего вашего завуча, которому вы дали прослушать какую-то запись. Из-за чего у неё случился удар.

Назаров ошибся в имени прежнего директора, но поправлять его я не стал, только отметил про себя, насколько этот человек небрежен и самодоволен. И не стал рассказывать ему историю о том, как Ратмира Витольдовна подговорила Ксению написать на меня заявление об изнасиловании, и как потом девушка рыдала из-за подлости, которую совершила. И я её простил, потому что понимал, что она сделала это не из злости, а из ревности. Не стал рассказывать, как завуч помогла сыну Тимофеева решить все задачи в контрольной по физике, в которой парень ни в зуб ногой.

Новый директор, не услышав от меня этого рассказа, взял папку и бросил передо мной на стол.

— Вот, Туманов, разберитесь с этими жалобами и напишите отчёт об этом.

Я притянул толстую папку к себе, раскрыл, пролистав несколько листов, и спросил тоном, в котором ощущалась лишь ирония:

— Мне прямо сразу начать разбираться, или могу сделать это после того, как вернусь из поездки в ГДР?

— В ГДР? — у Назарова вверх вознеслись домиком брови. — Зачем вы туда едете? В туристическую поездку? В середине учебного года? Кто вам разрешил это?

— Я еду со своим классом, где я — классный руководитель. Мы поставили спектакль по пьесе Брехта. Он понравился немецкому представителю. И нам организовали гастроли в Берлине на фестивале, посвящённому 80-летию писателя.

Назаров не поверил, глаза расширились до такой степени, что я боялся, что глазные яблоки выпадут из орбит, и повиснут на ниточках нерва.

— Школьный спектакль на фестивале Брехта в Берлине? Вы серьёзно, Туманов? Туда приглашают только профессионалов. Что за бред вы несёте? Такого быть не может.

— И все-таки мы туда едем по приглашению посольства ГДР. Уже все документы подготовлены. Загранпаспорта, билеты на поезд, который уходит с Белорусского вокзала. Мне надо подготовить сейчас декорации, костюмы, технику, чтобы доставить в Берлин.

Я взял портфель, вытащил оттуда конверт с документами. Привстав, выложил перед новым директором. С тем же изумлённым видом, он открыл мой паспорт, захлопнул, словно боялся, что оттуда вылезет таракан или ядовитая гусеница. Тяжело выдохнул, вытащил ещё одну сигарету из плоской коробки и хотел закурить, но тут же сломал её в пепельнице.

— Ну, хорошо. Езжайте, — бросил с окаменевшим лицом. — Когда вернётесь, приступайте к своим обязанностям. Имейте в виду, Туманов, я буду искать вместо вас более подходящую кандидатуру на место завуча! Идите. Свободны!

Я положил в портфель документы и толстую папку с жалобами. Отодвинув кресло, пошёл к двери. И за своей спиной услышал голос Назарова, который звучал гораздо любезнее:

— Таисия Геннадьевна. У меня к вам нет никаких претензий, вы выполняете свою работу успешно. Можете продолжать.

Когда вышел из кабинета, мгновение стоял, прижавшись к двери спиной. В душе кипела такая злость, что хотелось развернуть и швырнуть портфель об стену, чтобы все рассыпалось к чёртовой матери: доносы, документы для поездки в Берлин. И стоило невероятных усилий усмирить кипевшую внутри лаву, готовую вырваться наружу. Только-только всё наладилось и успокоилось и, кажется, я нащупал для себя верный путь в этом мире. И на тебе. Появился какой-то мудак, который все испортил. И я мог хоть сейчас написать заявление об уходе и пойти читать лекции в Астрономический институт, но мой девятый «Б» останавливал меня. Я не мог предать ребят, бросить их.

Секретарша в очках в тонкой золотистой оправе что-то печатала, издавая страшный грохот. Но увидев меня тут же сняла пальцы с клавиатуры.

— Олег Николаевич? Вам звонили, сказали, что прибыли грузчики, чтобы упаковать декорации для вашего спектакля.

На удивление голос звучал совсем не холодно, не надменно, а скорее даже любезно.

— Спасибо, Алиса Андреевна, — сказал я.

— Ну что, вы, просто Алиса, — взглянула на меня с интересом и даже с улыбкой.

Я улыбнулся в ответ, взял её руку с ярко-алым лаком, но с очень твёрдыми подушечками пальцев, галантно поднёс к губам:

— Хорошо, Алиса.

И заметил, как из её голубых глаз из-под пушистых ресниц струится печаль, что сделало женщину старше и умнее.

Она изящным жестом взяла очки и вновь начала что-то печатать, и ею пальчики быстро и профессионально забегали по клавишам.

А я спустился вниз, набросив полушубок, выскочил на крыльцо. Действительно у входа стоял пикап. Рядом курили несколько кряжистых мужиков в ватниках. Увидев меня, спускающегося по ступенькам, от группы отделился высокий худой мужик:

— Туманов? Олег Николаевич? — спросил он гортанным, хриплым голосом. — Зотов Илья Константинович, — он подал мне руку лопатой, которую я пожал. — Мы должны отвезти на вокзал декорации и технику.

— Да, я сейчас вас провожу.

Побросав недокуренные сигареты, мужики отправились за нами. А я открыл дверь в зал, бросив свой полушубок на кресло. Яркий свет люстр залил ряды театральных кресел и закрытые чехлами разобранные декорации. Взбежав на сцену, я открыл подсобку и указал, что нужно вытащить всю аппаратуру тоже.

Мужики, сняли телогрейки, оставшись в одинаковых темно-синих робах, начали упаковывать мебель, вытащили из подсобки синтезатор, гитары в футлярах, барабанную установку, которую мы так не смогли освоить.

— Грузят уже? — услышал я знакомый голос.

В дверях заметил Брутцера в короткой дублёнке с рыжим воротником из лисы. Я спустился к нему, пожал руку. Он присел на одно из кресел, я расположился рядом. И мы стали наблюдать, как мужики споро и аккуратно выносят упакованные в ящики декорации.

— Я с вами еду, Олег Николаевич, — обронил Брутцер. — Не возражаете?

— Разумеется, нет. Очень рад этому.

— А чего такой взъерошенный? — Брутцер бросил на меня оценивающий взгляд. — Вроде радоваться должен, что наконец, разрешение дали.

Я откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза, и пробурчал:

— От нового директора порку получил. Что совсем не соответствую высокому званию завуча этой школы. Думаю, что выгонит меня под каким-нибудь предлогом.

— Вот мудак. Но ты не переживай, — Брутцер похлопал меня по колену. — При твоих талантах ты себе работу везде найдёшь.

— Да работу я найду. Если выгонят, пойду лекции читать в Астрономический институт. Ректор приглашал. Но ведь жалко бросать свой класс, этих ребят.

— Ну, тогда терпи. Ты считаешь, что твою аппаратуру тоже надо в Берлин везти? Может наши немецкие друзья нам ее предоставят?

— Не знаю. Может и предоставят, но что? А тут все-таки японская, качественная. А фонограммы я с собой повезу. Мало ли что.

— С собой? — Брутцер бросил на меня удивлённый взгляд. — А чего барахло на продажу не повезёшь? Там же можно продать будет. Ну всякие там ёшки-матрёшки-часы. Ну сам знаешь. Валюты выдали кот наплакал.

— Ничего я не повезу, — сказал, как отрезал. — Не хочу этим заниматься.