Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 2 (страница 51)

— Олег Николаевич, ну как же на один раз? На несколько лет! — произнесла Ксения с мягким укором.

И тут я вспомнил, как женщины в советское время зашивали эти несчастные колготки, клали в холодильник, замазывали дырки клеем, поднимали специальными приспособлениями спущенную петлю. Ужас! И перед глазами неотступно маячил огромный стеллаж из Ашана, доверху набитый этим несчастными капроновыми изделиями.

— И что теперь? Перепродавать будешь? — спросил я с иронией. — Сколько наварить хочешь?

— Да ни сколько! — в сердцах бросил шофёр. — Что я — спекулянт что ли⁈ Я их жене, тёще, сеструхам отдам, они ж меня на руках носить будут. Хочешь, своей жене возьми.

Он вытащил из коробки один пакетик и сунул мне в руки. Блеклая картинка с дамочкой в прозрачных колготках на меня впечатление не произвела.

— Не надо, спасибо. Моя жёнушка сама достаёт. Вот, если только Ксении, — я повернулся к девушке.

— Ну, одну штучку, если не жалко, дядя Коля, — немного смущённо пробормотала она.

— Да, бери-бери, Ксюша.

Я пошарил в кармане, нашёл четвертак и сунул шофёру.

— Не надо сдачи, я богатый сегодня. У цыгана музыкальный конкурс выиграл.

— Конкурс? Это с кем? — заинтересовался Коля, сунув купюру в карман.

— Олег Николаевич пел вместе с Борисом Буряца, — опередила меня Ксения.

— Это тот, который гм… ухажёр Галочки?

— Да, мы их встретили в секции. Борис шубы примерял, потом предложил мне устроить турнир.

Объяснять, что я выиграл его, спев песню, которая ещё на свет не родилась, не стал. Но совесть опять больно укусила меня.

— Крутой мужик ты, Олег Николаевич. И физиономией вышел и голосом. Завидую.

Я только хмыкнул, отвернувшись к окну. Машина, наконец, снялась с места, замурчала, как довольный тигр, и мы проехались мимо Торговых рядов: длинного серого здания в псевдорусском стиле с узкими арочными окнами и широкими арками входов, аляповатого Покровского собора, который большинство людей неправильно называет храмом Василия Блаженного, перескочили по Большому Каменному мосту через замёрзшую Москва-река. Слева открылся вид на водоотводный канал, тоже замерший, глянцево отсвечивающий в свете уличных фонарей. Пока опять не свернули на улицу, вновь пересекли Москва-реку, вернулись к Боровицкой площади, где справа остался краснокирпичный Кремль со Спасской башней и курантами. И вновь нахлынули воспоминания об учёбе в универе, когда мимо промелькнул фасад библиотеки имени Ленина с пустым пространством вместо памятника Достоевскому, который установят здесь лишь в конце 90-х.

Оставив позади Исторический музей, выехали, наконец, на улицу Горького, где в самом начале как олицетворение «сталинского ампира» протянулось на два квартала семиэтажное здание: на первом этаже, отделанном гранитом, располагались магазин «Подарки», «Диета», кафе-мороженное «Космос», гигантская арка, которая вела во внутренний двор, а выше — квартиры советской элиты: партийных шишек и героев Советского союза.

Мы ехали мимо зданий, которые в моём настоящем украшали разноцветные неоновые вывески с иностранными названиями, эмблемы разных банков, но прошлое всё это стерло. И я видел или пустые, без вывесок фасады, или стандартный набор: «Продукты», «Подарки», «Галантерея», «Молоко».

Слева возникло тёмно-красное сооружение, поражающее своими безвкусными излишествами — нижнюю часть украшали пилястры, в верхнюю — многоколонный портик, центральная часть смахивала на Триумфальную арку. Здесь заседала мэрия. А что здесь сегодня? Наверно, то же руководство столицы? Московский горсовет. Розово-серое здание — «универсам номер один» или Елисеевский, директором которого ещё работает Соколов, даже не подозревающий о том, что его, снабжающего дефицитом все партийную верхушку, через пару лет его арестуют и приговорят к смертной казни за взяточничество.

— А ты чего по сторонам глазеешь? — спросил шофёр. — Первый раз едешь?

— Да нет, я здесь часто бываю. Просто здания красивые, — нашёлся я.

— А чего тут красивого? — фыркнул мужчина. — Дома, как дома. Ну да, специально для больших шишек построено, нам недоступные. Хотя, ты вон с самой дочкой Леонида Ильича пообщался. Как она тебе?

— Нормальная баба. Несчастная только.

— Несчастная? — хмыкнул Коля. — С такими деньжищами, папашей и муженьком, несчастная?

— Не навечно же все это, — возразил я.

— Да чего там? Леонид Ильич сто лет ещё проживёт. Знаешь анекдот? Улетели американец, француз и русский на ракете. Вернулись через триста лет. Американец включает радио и слышит: «Пионеры Нью-Йорка вышли на коммунистический субботник», американец хлоп в обморок. Француз включает: «Комсомольцы Марселя обещали выполнить все указания Коммунистической партии». Француз тоже в обмороке. Тогда наш включает радио и слышит: «75-й съезд партии. На трибуну поднимается Леонид Ильич Брежнев». Как тебе?

— Смешно.

Не мог же я сказать нашему водиле, что через несколько лет Леонид Ильич отойдёт в мир иной, его сменит полуживой Андропов, который так рвался к трону, расшвыривая всех конкурентов, а заполучив высшую власть, остаток жизни проведёт в больнице, где ему будут постоянно делать очистку почек. Потом у власти окажется такой же полумёртвый Черненко, а затем придёт Горбачёв и страна рухнет в тартары. Муж Галины Брежневой, Чурбанов, окажется в тюрьме, а сама она сопьётся и закончит жизнь в психушке.

— А ты чего бы купил, если бы у тебя такие деньги были? — я решил сменить тему.

— Ну, купил бы квартиру кооперативную, четырёхкомнатную, а может и две. Потом брюлики жене. Дочке куклу бы купил. Она хочет такую. Как она называется, я только забыл. Баби что ли.

— Барби, — подсказал я.

— Ага. Точно. Ну что ещё? Машину хорошую бы купил. А то у меня старенький «Москвич», все время ломается.

— А самолёт, яхту купил бы?

Коля хохотнул, бросил на меня снисходительный взгляд:

— Это ты про анекдот вспомнил? Слыхал такой? Рабинович говорит: «При коммунизме у всех будет личный самолёт. А зачем? А вдруг в Саратове колбасу дают? Я в самолёт сяду и сразу туда полечу». Ну катер я бы купил. Спиннинг хороший. Ну, а ты бы чего купил?

— Я бы купил японский спортивный мотоцикл и спортивный автомобиль, «форд мустанг».

— О! Ну ты молодой, тебе погонять охота. А я бы пикап приобрёл. Саженцы возить на дачу, с дачи фрукты-овощи. А то в «Москвич» не влезает ни хрена.

Мы проехали памятник Пушкину, который повернулся спиной к «России», кинотеатру. И выехали на Ленинградский проспект. Ксения, прижавшись ко мне, положила голову на плечо, задремала. А я перестал оглядываться по сторонам, стало всё равно. Но когда пересекли мост Победы, украшенный четырьмя памятникам воинам, водила проронил как-то задумчиво:

— Вот, говорят, что немцы аж до этого места дошли.

— Не совсем. Несколько мотоциклистов сюда доехали, а гитлеровцев остановили гораздо дальше от Москвы.

— Ну да, там, где Ежи стоят, я помню, на двадцать третьем километре.

— Нет, — я покачал головой. — Не совсем. На том месте боевых действий тоже не велось. Сами бои шли гораздо дальше.

— А ещё я слыхал, что немцы говорили, что уже видят звезды на башнях Кремля в бинокль.

— Тоже не совсем, — отозвался я. — Они, скорее всего, видели звезды на башнях Речного вокзала.

— Но столицу-то все равно могли потерять. Эх, сколько тут бойцов наших полегло.

— Почти два миллиона, — вырвалось у меня, о чем я сразу пожалел, когда шофёр бросил на меня изумлённый взгляд.

— Два? Миллиона? Ни фига себе.

Я вновь отругал себя за длинный язык, в советское время озвучивать подобные цифры потерь было нельзя, даже запрещено. Одну цифру стали воспроизводить — всего 20 миллионов погибших, вместе с гражданскими. Помню, как в финале эпопеи «Освобождение» показывали цифры потерь всех стран-участниц Второй мировой под музыку симфонии номер пять Бетховена. И самую страшную показывали в конце.

— Да, а в нашем городе были устроены лазареты, почти миллион санитарных потерь. У моей одной бабки два брата погибли под Москвой. То есть без вести пропали. Один из них на командира учился в академии. Весь курс сняли и бросили в самое пекло. Все погибли, — голос у меня предательски сорвался, застрял ком в горле, когда я представил этих ещё совсем мальчишек, которые умирали под пулями. А ведь сейчас, в том году, куда я попал, раны от этой страшной войны ещё кровоточили, прошло чуть больше тридцати лет. И ветераны войны ещё не стали дряхлыми стариками.

Водила ничего не ответил, только тяжело вздохнул, нахмурился. Мимо промелькнул магазин «Ленинград» с ярко освещёнными витринами, около одного входа ветвилась большая очередь.

— О, смотри, здесь тоже какой-то дефицит выбросили, — подал голос Коля.

— Остановиться хочешь? Проверить?

Привлекать внимание к тому факту, что в этом магазине моя жена работает завсекцией, я не стал.

— Да нет, чего уж, надо домой добраться.

Проехали по мосту через скрытый под ледяным панцирем канал имени Москвы. И я не удержался, чтобы бросить взгляд на голую пустыню, которая простиралась на месте мебельных гигантов и высотных рядов жилых домов.

— Надо же, столько места пустого, — подал голос шофёр, будто уловив мои мысли. — Столько всего построить здесь можно. Домов, школ, магазинов.

— Можно, только осторожно, — с иронией отозвался я. — Представь себе — застроят тут все и ни пройти, не проехать, все будет машинами забито. Шоссе же здесь расширить нельзя.