Евгений Абрамович – Песни радости и счастья (страница 6)

Смердело так, что заслезились глаза. Я поскорее вынес находку из дома и бросил к уже найденным мышам. Потом где-нибудь их закопаю. Или просто выброшу подальше в поле.

В тот день мои злоключения с мертвечиной не закончились. К вечеру дождь закончился, однако вместо него с неба повалили крупные хлопья снега. Снег в мае, отлично. Закончив уборку в доме, я решил проверить двор и сараи. Работа придала мне сил, отвлекла от воспоминаний и тяжелых мыслей. Я был даже доволен, не зря приехал.

Двор порос высокой пожухлой травой, сухой и жёсткой, как щётка. Сквозь неё пробивались молодые зелёные стебли.

Открыв двери хлева, я чуть не свалился с ног от ударившего в ноздри смрада. Так воняла найденная в доме крыса. Только здесь вонь была усилена в разы, явно сдох кто-то большой. Причем совсем недавно. Я согнулся пополам и выплюнул в траву горький сгусток желчи. Переборов тошноту, зажал нос и осторожно заглянул в хлев.

– Вы издеваетесь, что ли? – глухо сквозь пальцы спросил я неведомо кого.

У стены, где раньше стояла наша корова Ланька, лежала мёртвая лиса. Большая, с приличную собаку. Рыжий мех свалялся колтунами, стал грязным и серым, в нем копошились насекомые. Глаза животного были открыты, смотрели на дверной проём, прямо на меня. На миг даже показалось, что они светятся в полутьме. Я постоял в дверях, соображая, что делать. Покопался в сарае, вытащил потрепанный кусок старой плёнки. Снова надел резиновые перчатки, вернулся в хлев. Помогая вилами, положил лису на плёнку, стараясь не думать о паразитах, возможном бешенстве и трупном яде. Завернув животное в пленку, наподобие савана, вынес ее на воздух.

Снег повалил с новой силой, словно не май на дворе, а середина ноября. Хотел вернуться в сарай за лопатой, как увидел у самого края поля большие кучи веток. Это, наверное, брат нарезал в прошлом году, когда приводил в порядок деревья в саду.

Брат собрал отрезанные ветки в кучи, собираясь поджечь со временем, но, видимо, не успел или забыл. Я решил, что было бы лучше сжечь лисий труп, удобнее и быстрее, заодно избавлюсь от мусора. Плюс снова вспомнились истории про бешенство, лисы часто бывают переносчиками болезни. А больных животных всегда сжигают, так ведь?

Я положил свёрток на самый верх кучи, обложил по бокам истлевшим сеном из хлева. На сухих ветках застревали большие белые снежинки.

Сходил в дом за спичками. Боялся, что из-за сырой погоды пламя не разгорится, однако, только поднеся огонёк к сену, тут же отпрянул. Вспыхнуло так, что жар ударил в лицо. Куча занялась, будто облитая бензином, в ней трещали сухие ветки и собранный в доме мусор, пластиковые бутылки и целлофановые пакеты. Я пошевелил костер вилами, сходил и бросил в огонь найденных в доме мышей и крысу. С минуту постоял, глядя на огонь. Было в нём что-то успокаивающее.

Краем глаза заметил движение в стороне. Повернувшись, увидел, что в десяти метрах от меня на поле сидит другая лиса. Так же пристально смотрит на огонь, как и я только что. Молодая, гораздо меньше той, что горела сейчас в куче.

– Родственник твой? – спросил я. – Соболезную.

Лиса повернулась на голос, посмотрела на меня. Любопытно и с интересом, по-собачьи склонив голову на бок. Затем повернулась и, махнув пушистым хвостом, рысцой побежала через поле к лесу. Я провожал её взглядом, пока снова не увидел впереди покосившееся деревянное строение, отвёл глаза.

К вечеру снег закончился, стало ветрено. Шумели деревья в саду, гнулись голые ветки старого дуба через дорогу. Я решил сходить на кладбище, пока ещё совсем не стемнело. Прихватил купленные мамой искусственные цветы.

Дед смотрел на меня с черного памятника. В пиджаке с медалями, с хитринкой в глазах, изогнув в полуулыбке уголок рта. У художника хорошо получился портрет. Дед и был таким, всегда смотрел на меня с какой-то искоркой во взгляде. Будто знал некий секрет, но рассказывать не собирался.

Без лишней скромности скажу, что я был его любимцем. С самого раннего детства он всегда находился где-то рядом. Я любил бабушку и деда. Особенно деда, чего уж скрывать.

Всю жизнь он провёл в этой деревне. Родился и вырос, партизанил в здешних лесах, работал, растил детей и внуков. Покинул деревню только один раз, в сорок четвертом, когда ушел с войсками на запад. Дошел до Венгрии, где был ранен. Каждый год на День Победы дед напивался и плакал.

– Серёжа, – спрашивал он, – а ты меня не забудешь?

Я постоял немного, глядя на памятник. Крепкий, мощный, долго простоит. Брат выбирал, наверняка. Он такой, все делает с толком и знанием дела. Не то, что я.

– Здорово, дед, – сказал я наконец, – с праздником тебя.

Девятое мая уже через несколько дней. Только в этот раз он не напьется и не будет плакать. Я полез в карман, достал телефон, нашел фотографию Насти. При взгляде на неё снова сжалось сердце и заскребло в горле.

– Вот, – показал я памятнику светящийся экран, – правнучка твоя. Я так и не привез ее, не познакомил. И сам не приехал. Ты прости…

Дед молча улыбался. Конечно простит.

Он лежал здесь один. Никто не знал, что случилось с моей бабушкой. Когда я учился в десятом классе, она пошла в лес и не вернулась. Её не нашли ни милиция, ни МЧС, которые прочёсывали чащобу в поисках.

Я прибрал могилу, вымел сухие листья возле ограды, воткнул в холмик цветы.

Возвращался уже в темноте. Дома было тепло. Поужинал маминым супом, снова затопил щиток и долго сидел, глядя на огонь. Лёг спать, застелив свежее постельное бельё. Ночью просыпался от шорохов в углах. Мыши, не всех еще вывели отравой. Раньше в доме постоянно крутились коты, по ночам они запрыгивали ко мне на кровать, тёплыми комочками засыпали в ногах, забирая тревоги и плохие сны. Сейчас не было никого, только я сам. Сам по себе. Лежал без сна в темноте, ворочаясь с боку на бок, прислушиваясь к шорохам.

Заснул я только под утро. Крепко, без снов. Не слышал, как снаружи кто-то трётся об углы дома. Наклонив тяжёлую голову, заглядывает в окна.

Проснулся я от щекотки. От того, что кто-то назойливо и неприятно ползал у меня по лицу. Щекотал маленькими лапками, лез в нос, уши и глаза. Спросонья я машинально отмахнулся, перевернулся на другой бок, но нарушители спокойствия не отстали. Громко прожужжали над ухом маленькими крылышками. Перевернувшись на спину, я открыл глаза и наблюдал, как над моим лицом кружатся большие чёрные мухи.

Сел в кровати, покрутил головой по сторонам, осматривая комнату. Мух было много, целый рой крутился вокруг меня. Точками они летали над потолком, сонно ударялись о стены, вяло тыкались в окна, ища выход наружу. Комнату заполнял тихий монотонный гул. Я словно оказался посреди огромного улья, вместо пчёл в котором были мухи. Рассеянно отмахиваясь от наседавших насекомых, я спустил ноги на пол.

Одевшись, пошел на кухню. Там их было ещё больше, чем в комнате. Они толстым слоем облепили окна, не пропуская внутрь пасмурное утро. Копошились живыми занавесками, жужжали. Вчера во время уборки я смёл с подоконников мёртвых насекомых. Собрал в мусорное ведро и оставил возле печки, забыл выбросить. Сейчас ведро было пустым, на дне валялись только несколько смятых конфетных фантиков и коробок из-под спичек. Никаких дохлых мух. Я немного постоял, соображая. Может вчера насекомые были просто сонные или в параличе? Они ведь тоже впадают в спячку на зиму. А сейчас проснулись, почувствовав тепло в доме. Хотя я точно помнил их высушенные тела, пустые оболочки, которые рассыпались и разваливались на части от малейшего прикосновения, оторванные крылья и маленькие чёрные лапки. Вчерашние мухи точно были мертвы. Куда же они делись и откуда взялись все те, что летают сейчас по дому? Может вчера я машинально выбросил мусор из ведра, просто забыл об этом? А сейчас по дому летают совсем другие мухи, выползшие из щелей? Остановившись на этом варианте, я решил перестать ломать голову.

Надо было как-то выгнать их из дома. Порывшись в шкафах, я не нашел никакой отравы от насекомых. Окна не открывались, были заколочены наглухо. Я раскрыл настежь двери. Впустил внутрь сырость, но, почувствовав свежий воздух, мухи ринулись наружу.

Быстро позавтракав, я пошёл на улицу. Казалось, что стало ещё холоднее, чем вчера. В воздухе стояла плотная водяная взвесь, что-то среднее между мелким дождём и плотным туманом. Влага пробиралась под одежду, покрывала руки и лицо холодной мокрой плёнкой. Хотелось поплотнее закутаться в фуфайку.

Во дворе я наткнулся на следы больших раздвоенных копыт. Свежих и чётких на мягкой земле. Животное топталось здесь ночью, ходило кругами по двору и тёрлось о стены дома. Я снял с бревна сруба прилипший клок шерсти. Лёгкий, сероватый, пахнущий мускусом, хвоей и плесенью. Скатав шерсть в шарик, я выбросил его. На руках остался запах, резкий, но приятный.

Я пошёл по следам. Из двора животное пошло в обход дома в дедовский сад. Тут на земле, кроме уже привычных раздвоенных копыт, я обнаружил следы лап. Больших, как у огромной собаки. Или волка. Я ненароком поежился. Дед рассказывал про волков в здешних лесах, даже на моей памяти залётный серый одиночка однажды утащил соседскую овцу.

Здесь же были следы копыт поменьше, как у косули. На свежей грязи у забора красовались отпечатки маленьких лап. Лисьих, подумалось мне. Я был почти уверен, что вчера этих следов ещё не было. Получается, пока я спал, зверьё стаями топталось возле дома? Почувствовало присутствие человека и решило выяснить, кто посмел нарушить их покой? Побродив ещё немного по саду, я обнаружил на ветках яблонь клочки шерсти, как тот, что во дворе. Некоторые висели так высоко, что оставалось только гадать о росте и размерах животного. Или может это их ветром туда занесло?