Евгений Абрамович – Песни радости и счастья (страница 10)

Тогда она была уверена, что выходит замуж за будущего великого художника. Петя был увлечен живописью, жил ей. Их маленькая квартира-студия была завалена холстами, эскизами, набросками. Он мог часами рассказывать Лере о прерафаэлитах и передвижниках, о витебской школе и бульдозерных выставках.

Однажды Петя показал невесте новую работу – на холсте красовался черный квадрат. Лера привыкла восхищаться его рисунками (бывало, что искренне, но чаще из вежливости и от любви, чтобы не задеть ранимого самолюбия художника), но в тот раз только вопросительно подняла бровь.

– Не поняла? – улыбнулся Петя.

– Ну… квадрат.

Он коротко хохотнул.

– Но квадрат ли это? Ты же архитектор, должна заметить.

Как и у Малевича, на картине Пети каждая грань фигуры не была параллельна противоположной и не образовывала прямого угла со смежной.

– Зритель видит только то, что хочет видеть, – продолжал Петя. – Сколько раз люди, видя картины супрематистов, говорят, мол, и что тут такого, я и сам так могу. Но до сих пор никто так и не смог.

– А ты? – спросила Лера.

Петя улыбнулся еще шире, будто объяснял простую истину несмышленому ребенку. Например, почему вода мокрая или почему самолеты не врезаются в облака.

– А ты присмотрись.

Присматриваясь, Лера открывала для себя все новые грани Петиного «черного квадрата». Фигура меняла оттенки в зависимости от ракурса и освещения, становясь то светло-серой, то абсолютно черной, будто поглощая собой свет. Под чернотой просматривались штрихи и контуры, словно художник много раз рисовал что-то на одном и том же месте, друг на друге, постоянно наслаивая новое изображение на предыдущее, пока нагромождение линий не превратилось в однотонный черный квадрат. Или не квадрат.

Лера так долго всматривалась в картину, что в какой-то момент ей показалось, что линии под чернотой задвигались, в глазах зарябило, запрыгали разноцветные звездочки. Закружилась голова.

– Ого, – она плюхнулась на кровать.

Петя отложил холст в сторону и принялся ее раздевать, целуя в шею, как она любила.

– Ты мой гений, – тихо стонала Лера, – гений…

Но Петя не был гением. Он мог талантливо делать копии чужих работ, но его собственные картины были скучными и банальными. «В ваших работах нет души» – как-то сказал ему директор мастерской. «Пустышка» – вторила ему критик художественного журнала. Петины картины не заинтересовали ни галереи, ни музеи, ни частные коллекции. Самопальные выставки проваливались одна за одной, их посетителями становились только родственники и старые друзья, приходившие туда из вежливости, отвешивая дежурные комплименты, которые не могли никого обмануть.

Отдушиной для Пети стало создание репродукций. Он мастерски повторял уже существующие картины классиков. Как и в случае с «Черным квадратом», он не просто копировал готовое, а добавлял в него собственные штрихи. Неправильный мазок, отражения, где их быть не должно, замысловатая игра света и тени, которой не было на оригинале. Петя мог воссоздать точную копию «Весеннего букета» Ренуара, а потом тут же поверх него написать Вангоговских «Кипарисов».

Но даже самая талантливая репродукция все равно оставалась репродукцией. А редких заказчиков раздражало своеволие и неточность художника в создании копий. В конце концов Петя устроился реставратором в художественный музей, оставив живопись в качестве увлечения и личного досуга. Его мечтой стало открытие собственной галереи, где висели бы его талантливые репродукции, где он мог бы проводить выставки и званые вечера.

Карьера Леры медленно, но верно ползла в гору, из-за чего Петя нервничал, злился и ревновал жену к ее успеху. Он начал много пить, стал нервным и раздражительным, устраивал ссоры и истерики на пустом месте. Однажды во время очередного скандала он залепил Лере пощечину и тут же бросился перед женой на колени, целуя ноги, плача и прося прощения.

Потом на женских сайтах Лера часто натыкалась на статьи о том, что, если мужчина поднял на тебя руку, от него надо уходить. Но все эти многочисленные и безликие феминистки не знали ни ее, ни Петю. Не знали, как они жили, как любили, о чем разговаривали в постели после любви. Щека Леры горела огнем, по лицу текли слезы боли и обиды, но она знала, что Пете сейчас было больнее. Психология жертвы, как сказали бы на женских сайтах. Ну и черт с ними.

– Я изменюсь для тебя, – говорил потом Петя, – я стану другим…

Последним его увлечением стали картины Архипа Куинджи, русского художника греческого происхождения. Петя с головой погружался в работу над репродукциями гения. Часто он сажал рядом с собой Леру и восхищенно объяснял ей все тонкости его полотен. Точность форм, свет и тени, реализм и магия в одном флаконе. И правда, пейзажи Куинджи потрясали и завораживали. Глядя на них, Лера видела игру лунного света на водной глади Днепра, слышала шелест листвы в березовых рощах, сырость осеннего утра и пряную соль морского ветра. Это было прекрасно. Сидеть вот так, рядом с мужем, не думать ни о чем, наблюдая за его работой. Под его карандашами и кистями волшебные пейзажи оживали снова, искрясь энергией и жизнью.

Все закончилось, когда Лера, как в старом анекдоте, вернулась домой раньше обычного. Она застала Петю не с любовницей даже, с любовником. Миловидным мальчиком, который проходил в музее практику. Это было больнее, чем пощечина. Тогда Лера поняла, что теперь точно все. Она не стала слушать его мольбы, его слезы больше не трогали. Лера быстро собрала вещи и уехала в родной райцентр, не могла находиться с Петей даже в одном городе. Развод он дал почти сразу.

Дома она устроилась в маленькую архитектурную контору, которая занималась эскизами частных домов, и потихоньку училась жить заново. За три года после развода Петю она видела только один раз, на прошлый Новый Год, когда он позвал ее в гости. Лера долго думала, но в конце концов решилась.

Бывшего мужа она узнала не сразу. Тот сильно растолстел и зарос густой щетиной, в которой виднелась седина. Но сам он светился от счастья. Наконец-то Петя решился осуществить давнюю мечту о собственной галерее. Он продал их старую квартиру, набрал кредитов, по уши залез в долги, но выкупил одноэтажное здание в историческом центре столицы, куда перевез все свои работы, оригинальные и репродукции, которых было большинство. Жил и работал он там же – в маленьких каморках, отведенных под склады и подсобки. Там устроил себе рабочую мастерскую и жилую комнату, где стояла раскладушка и шкаф с книгами.

В центре экспозиции, на самом видном месте, висел заключенный в рамку «Черный квадрат».

– Я помню его, – сказал Лера, рассматривая картину.

В тот раз полотно играло новыми красками. Точнее одной – сплошной непроглядной тьмой. Как черные дыры, о которых Лера читала в научных журналах. Будто на стене висела не картина, а портал в другое измерение. Подойдешь слишком близко, пересечешь горизонт событий, и вырваться из зоны притяжения уже не сможешь. Шагнешь через терминатор и попадешь на темную сторону.

– Это Эреб, – сказал Петя.

– Что?

– У греков это первородный хаос, вечный мрак.

Лера тогда промолчала.

– Я изменюсь для тебя, – сказал при прощании Петя, сажая ее в поезд на заснеженном перроне.

Губы его дрожали, в глазах стояли слезы.

– Не надо, Петь. Имей гордость.

Тогда она быстро коснулась губами его колючей щеки. А через восемь месяцев пришло сообщение от Тани.

*

На похоронах народу было еще меньше, чем на их свадьбе восемь лет назад. С одной стороны могилы стояла Лера, с другой – Таня, Петина сестра, сильно постаревшая и растолстевшая после очередных родов. С ней был тихий муж-алкоголик и трое шумных крикливых детей, на которых постоянно шикала мать, прерываясь, чтобы утереть платком круглое, раскрасневшееся от слез лицо. Со стороны Леры – никого.

Лера старалась не смотреть в сторону бывшей родни, отдавшись собственному горю. Пусть человек в гробу уже три года был ей никем, но светлые воспоминания о нем нельзя было вытравить из души. Когда тяжелые комья земли глухо застучали по крышке, Лера спрятала лицо в ладони и тихо заплакала. Дождя в тот день не было, но погода стояла пасмурная и ветреная. Холод, непривычный для позднего августа, пробирал до костей.

Уже потом, после поминок, в очередной раз поругавшись с мужем и отвесив новую порцию подзатыльников детям, заплаканная Таня подошла к Лере, заговорив с ней впервые за день.

– Держи, – дрожащей рукой она сунула Лере какие-то бумаги в прозрачном файле.

– Что это?

– Петька просил передать. Он все тебе оставил, галерею свою, картины. Вот так, не сестре родной, которая с ним нянчилась, а вот так… тебе.

Лера взяла протянутые документы, достала из файла, быстро пролистала, пробежала глазами. Она не знала, что сказать.

– Ты мне никогда не нравилась, – продолжала Таня, – да и сама знаешь, не дура ведь, что теперь говорить. Я бы тебя не звала на похороны, но Петька просил, если с ним чего, чтобы тебе сказала. Ты не думай, я насчет наследства этого тебя доставать не буду, в суды там никакие не пойду. Сдалось оно мне, если честно. Просто Петька всегда был чудной, не от мира сего, сколько я с ним намучилась. И картинки его мне никогда не нравились, а от места того, галереи этой, у меня вообще всегда мороз по коже шел. Даже рада, что теперь тебе с ней разбираться. Ну все, Лерка, ты не подумай, я не со зла это говорю, просто чужие мы с тобой теперь. Совсем чужие, только Петька нас связывал, а теперь нет его и все, чего уж там…