Эвелина Шегай – Отдел непримиримых врагов (страница 53)
— И в чём же заключалась ваша помощь? В том, чтобы засунуть руку ребёнка в клетку с самыми токсичными на мальдоре насекомыми?
— Боль душевную можно вылечить лишь болью физической, — пробормотал Уилсон с одержимостью фанатика. — Всё просто: чем глубже рана в душе, тем сильнее должно быть воздействие извне. Понимаете? Если бы Айра испытывал ту боль, о которой мне говорил, то его спасли бы укусы парапонеры. Но он соврал! Он недостаточно страдал, поэтому понёс наказание за свою ложь…
— Детям свойственно преувеличивать свои проблемы, — сдержанно произнесла она, стараясь не показать, как её задели его слова. — Вы заблуждаетесь. Боль не способна ничего вылечить.
— Не правда! Я только ей и спасался долгие годы, — Уилсон задрал рукав рубашки, продемонстрировав пухлое предплечье усыпанное маленькими шрамами от укусов насекомых. — Моё детство не назвать безоблачным. Родителям до меня не было дела, сверстники травили из-за внешности и бедности. Девочки игнорировали, или даже высмеивали мои попытки за ними ухаживать в юности. Единственной отдушиной для меня стали насекомые: осы, муравьи, шершни и пауки, — их укусы исцеляли.
— Что же вы тогда на себе не попробовали парапонеру?
— Я себя лечил маленькими дозировками токсина других насекомых в течении долгого времени. А укусы парапонер должны были подействовать, как концентрированное средство. Они бы вылечили Айру всего за один сеанс… если бы его боли оказалось достаточно.
— Скажите честно, вы реально верили, что у несовершеннолетнего парня из полной и обеспеченной семьи, имеющего неплохие отношения со сверстниками и даже круг близких друзей, «достаточно боли»?
— Счастье заключается вовсе не в деньгах и людях вокруг!.. Он зарегистрировался на «Фабосе», значит нуждался в помощи. Его предали и выбросили самые близкие люди.
— У него развелись родители. Естественно, Айра отреагировал на это событие. Но всё же они оставались живыми и здоровыми. Они его любили. А у бабушки он захотел жить по собственной инициативе.
— Нет, вы такая же, как и остальные — занимаетесь обесцениванием проблем подростков: если вам не больно, то и другим не должно.
— Тебе стоит к ним присоединиться, — Белладонна указала на Офиру, после чего протянула ему наушник. — Она в миллиметре от того, чтобы оторвать ему голову.
— Не уверен, что хочу ей мешать, — хмуро отозвался Рикард, но к выходу направился быстрым, едва не срывающимся на бег, шагом. А ворвавшись в допросную, энергично воскликнул: — И снова здравствуйте, Кевин!
Тот вздрогнул всем своим тучным телом и уткнулся взглядом в перебирающие воздух пальцы. Трусость перед лицом сильного мужчины, наделённого минимальной властью — очередная предсказуемость, которую следовало ожидать от Уилсона.
— Здравствуйте.
Офира метнула в Рикарда беглый взгляд, но никак не выразила, что была против его присутствия в допросной, поэтому он пододвинул стул и устроился рядом с ней за столом напротив ссутулившись, будто бы сдувшегося в размерах, подозреваемого.
— Не думал, что мы вот так вот с вами снова встретимся, — расслабленно усмехнулся Рикард и тут же серьёзно добавил: — Так значит, «Фабос» — плод ваших стараний?
— Да, я его создал. Нанял консультантов и выплачивал им минимальное пособие.
— Выходит, он давно планировал это преступление? — предположила Белладонна, и напарник продублировал её вопрос.
— Нет, я ни о чём таком не думал, когда писал сайт! Я искренне хотел помочь, создав такую среду, где бы подростки получили помощь. А уже после знакомства с Айрой я решил, что могу помогать не только словами, но и действиями.
По лицам оборотней отлично считывалось, что они думали о его «помощи». Но делится вслух своими мыслями никто из них не собирался.
Адвокат Уилсона добрался до участка ближе к вечеру — к тому времени они успели полностью расколоть его подзащитного. Конечно, он поднял шум, что они не имели права проводить допрос без него: по протоколу при первом допросе обвиняемого должен присутствовать государственный защитник, который в полной мере оказывает тому юридическую помощь. И в завершение своей пламенной речи мелочно напомнил, что показания, данные без адвоката не имели доказательственной силы, чем сильно удивил оборотней.
Хоть законы Флемоа и отличались от тех, что были прописаны в конституции Ксоры, но присутствовали у них и пересечения. Белладонна на месте законника первым делом подала бы заявление на отказ от ранее данных показаний, делая упор на то, что те выбивались из подзащитного под серьёзным давлением. Не поленилась бы даже сфабриковать доказательства физического насилия, чтобы дискредитировать их без возможности оспаривания в суде.
Однако у этого государственного защитника на лице было написано: «я правильный мальчик». Поэтому максимум, что от него следовало ожидать, что он подаст жалобу из-за нарушения протокола. А, следовательно, собранные показания всё ещё имели юридическую силу в суде. Им не о чем было беспокоиться.
Прелесть закона заключается в том, что ему нет дела до справедливости. Побеждает тот, кто искуснее пользуется лазейками в правилах, написанных гениальными умами для не менее острых умов. Поэтому ты либо принимаешь правила беспринципной игры, либо всю жизнь борешься с системой, в утопической надежде однажды одержать победу.
16 глава: Неоднородные чувства
Стиснув дрожащее тело в своих объятьях, он прикрыл глаза и сконцентрировался на оглушающем эмоциональном потоке, что бил из Вел подобно проснувшемуся гейзеру. Выкачивание эмоционального резерва чем-то напоминало отсасывание яда — нужно было действовать быстро и аккуратно, чтобы случайно не проглотить токсичную слюну.
Марсель методично вбирал часть её боли, пропускал через себя и выбрасывал в максимально низкой концентрации в атмосферу, чтобы ненароком не навредить эмоциональному фону остальных, присутствующих в морге.
В ней бурлило горе — так много горя, точно она лично знала ребенка. И странное дело, что-то глубоко внутри него отзывалось на это горе. Затянуло свою тоскливую песнь. Как если бы в прошлой жизни он тоже прошёл через страдания, что разорвали его душу на мелкие клочья. Оттого её агония казалась ему не просто знакомой, а словно дублирующей его собственную муку. Она взывала к утерянным воспоминаниям и тревожила дремлющее любопытство.
— Спасибо, — Вел отстранилась, воинственно шмыгнула носом и снова посмотрела на ребёнка. Ей всё ещё было больно. — Я теперь в норме. Извините.
— Полный синхрон? — хмуро спросил капитан Бак у старшего детектива.
— Я напишу отчёт по возвращению, — уныло пообещал Грос.
— Менталисты твоего уровня силы встречаются чрезвычайно редко, тем более с таким глубоким уклоном в эмпатический вектор, — заинтригованный Аллен заглянул ему в глаза, не выказывая ни капли опасения от прямого зрительного контакта. — И ещё реже они рискуют пройти ритуал перерождения. Как же тебя отпустила община? Очень интересно…
— Причину и время смерти определили? — сухо спросил капитан Бак.
— Смерть Онниль Ладроу не назвать лёгкой, но она была относительно быстрой, — он молниеносно переключился и провёл указательным пальцем вдоль разреза на шеи, тянущегося от одного уха до другого. — Убийца повредил целостность артерий и не дал им срастись, поэтому по предварительной версии смерть наступила в результате множественной кровопотери. Приблизительно двадцать два часа назад. В десять утра по местному времени. Точнее вам цифру и причину назовёт наш судмедэксперт после лабораторного исследования останков.
— То есть через два часа после похищения.
— А что помешало регенерации? — уточнил Грос, разглядывая ребёнка. — Зелье?
— Нет, ничего такого. Судя остаткам крови в волосах — он подвесил её за ноги над некой емкостью. Кончики волос сильнее пропитались, чем основная длина.
— Если он собирал кровь для употребления вампирами, то не мог использовать зелье, — вставил Марсель, ощущая болезненный озноб. Он никогда не пил детскую кровь, и не стал бы даже если ему предложили — сама необходимость в подобном вызывала у него отвращение. Но в их клане присутствовали вампиры, придерживающиеся мнения, что пить синтетику — ниже их достоинства.
Иногда Марсель слышал, как его братья и сёстры легкомысленно обсуждали людей, словно говорили об обычной еде. Эмануэль и Аделаида особенно сокрушались из-за законов, запрещающих пить кровь у человеческих особей младше двадцати лет. Ведь «у молоденьких она наверняка была слаще». И самое мерзкое заключалось в том, что каждый их них уже давно её вкусил. Но они продолжали притворяться страдающими — играли в игру, в которой стремились подловить друг друга на лжи, чтобы заложить старшим или иметь скрытый рычаг давления.
Сразу после перерождения в нём часто просыпалось нечто похожее на презрение; нет, скорее даже на ненависть к своему виду. Однако ему повезло — Донна научила его скрывать истинные чувства прежде, чем кто-то успел их разглядеть. За инакомыслие в клане Лафайет следовало суровое наказание. Из подземелья родового поместья регулярно доносились крики новообращённых вампиров.
Самой сестре повезло меньше. Её никто не опекал. Поэтому, когда она оступилась ещё до перерождения Марселя, то оказалась на год заперта в тесной клетушки, где питалась исключительно собственноручно пойманными крысами. А потом больше семидесяти лет старшие братья и сёстры развлекались тем, что подбрасывали к дверям её покоев дохлых мышей на годовщину освобождения. В конце концов, им надоело отсутствие реакции со стороны Донны, равнодушно перешагивающей «подарки», и они переключились на более уязвимую цель.