Эвелин Бризу-Пеллен – Тайна Карты вечности (страница 47)

«Именно поэтому вы и убили брата, суки».

Хайнц с трудом выдавил из себя улыбку, но глубоко внутри ему хотелось выпустить когти и содрать черепа с каждого из совета, а потом сжечь их тела так же, как они сожгли Кайла, его названого брата.

У них была чудесная Община, где Грехи жили мирно, никого не трогая и соседствуя с людьми. Только существование подобного места вставало всем поперек горла, потому что Грехи вели себя слишком человечно. Потому что чудовища не должны приближаться к роду человеческому и уподобляться людям, а уж когда в Общине появился брошенный всеми мальчишка, то у совета Грехов сорвало крышу.

Они подставили Греха и избранного, натравили Мастеров, и их прекрасный дом уничтожили, а Кайла сожгли на костре. Он спасал Истинного ребенка, поддался вместо него и дал им шанс выжить и уйти. Как жаль, что Истинный, не выдержав потери друга, вскоре покончил с собой, а Хайнц остался совсем один.

«И они всерьез думают, что я не догадался, что это сделали они?» – Грех продолжал удерживать на лице дружелюбную улыбку, одновременно сгорая от ненависти. Еще не время устраивать бойню.

Он медленно прошествовал мимо застывших Грехов, открыл дверь и вошел внутрь, закрывая ее за собой.

Мальчик в грязной одежде продолжал смотреть на свои ноги, даже когда Хайнц распахнул дверь решетки и подошел к нему.

– Ну, привет, маленькое чудовище.

Юный Грех вздрогнул, медленно поднял голову и сильнее сжал обкусанные губы. На вид ему было около одиннадцати или двенадцати лет, невозможно худой, бледный, с всклокоченными седыми волосами, в которых запутались увядшие лепестки цветов и листья, опавшие с почерневшего от времени венка на голове. Его одежда была грязная, изношенная и совершенно непригодная для холодного ноября, а босые ступни черны то ли от грязи, то ли от обморожения.

– Я не чудовище, – хрипло ответил мальчик. Синюшные, нездоровые тени под зелеными глазами создавали впечатление, что мальчишка и дня не протянет в таком состоянии.

Хайнц присел перед ним на корточки, заглядывая в лицо с въедливостью, от которой самому становилось неловко. Он пытался разглядеть в нем знакомые черты лица, ловя эмоциональный фон, болтающийся в этой белобрысой голове подобно маленькому смерчу, но чувствовал от него только отчаянную злость, тоску и всепоглощающую ненависть ко всем вокруг.

Это не Кайл. Грехи не перерождаются.

– Тогда как тебя зовут? – спросил Хайнц.

– Никак. – Маленький Грех сцепил руки перед собой в замок, просунул между колен и весь сгорбился, словно пытался сжаться в комок.

Как будто хотел исчезнуть.

– Так не пойдет. У каждого должно быть имя. Если ты не знаешь, какое у тебя, я могу посмотреть в книге Грехов и дать тебе его. – Хайнц сделал вид, что собирается встать с корточек, и мальчишка вдруг дернулся, отчаянно и жалко.

– Не надо!

– Тогда скажи мне, как тебя называли.

– Меня зовут… – Юный Грех запнулся, и зеленые глаза на мгновение словно подсветились изнутри. – Меня зовут Фергус. Да. Я Фергус.

Это имя отзывалось горем и ноющей болью, от которой у Хайнца запершило в горле.

– Приятно познакомиться, Фергус. Меня зовут Хайнц. – Грех протянул руку, но ответного рукопожатия не получил.

Фергус сжал побледневшие губы в линию и вцепился пальцами в деревянный клык на шнурке, болтающийся на его тощей шее. Дерево, из которого было вырезано украшение, давно почернело от времени, а шнурок обтрепался и завязывался на несколько узелков. Мальчик держался за него так, словно это была самая дорогая вещь в Крестейре, словно от него зависела его жизнь.

Фергус выглядел затравленным и диким, но Хайнц прекрасно видел, что мальчишка уже развит и имеет собственную личность, отделенную от инстинктов зверя.

Грехи появлялись не от плоти и крови других Грехов, как это было у остальных существ, – они возникали в местах скопления негативной энергии: на побоищах, в выкошенных болезнями и войнами поселениях, там, где случалось большое горе, где люди ненавидели так сильно, что энергия буквально обретала физическую форму, рождая Греха. Будучи сгустками негативной энергии, они поглощали все больше и больше, а затем, встречая на своем пути труп какого-либо животного, оголодавшие, не умеющие питаться Грехи в надежде насытиться поедали его и принимали форму того, кого съели. Когда Грехи только получали материальную оболочку, они выглядели как дети, воспитанные животными в дикой природе. Они полагались на инстинкты, внутри них чудовищность сражалась с человечностью, и если старший Грех не находил детенышей, то чудовищность выигрывала и маленький Грех становился монстром, которого уничтожали Мастера. Очень важно было найти скорее, сделать разумным Грехом, дать имя, пробудить в них разум и личность, чтобы их вид продолжал жить.

Именно поэтому Хайнца так поразило то, что выращенный Мастером Грех уже далеко не безумное чудовище.

«Как тебе это удалось, Гилберт?»

– Когда тебе протягивают руку, обязательно нужно пожать в ответ. Это невежливо, Фергус, – тихо сказал Хайнц.

Фергус дернулся, услышав свое имя, и застыл. Он задумался, будто прокручивая в своей голове то, что помнил о рукопожатиях, посмотрел на бледную ладонь Хайнца и нехотя, очень осторожно потянулся рукой. Грех затаил дыхание, чтобы не спугнуть, и когда ледяные пальцы Фергуса коснулись его ладони, то мягко сжал руку.

– Вот. Нестрашно, правда? Приятно познакомиться. – Хайнц улыбнулся.

– Да. Спасибо, – невпопад ответил Фергус, смущенно опуская взгляд.

– Ты сам выбрал себе имя?

– Сам.

– И кто тебя этому научил?

– Никто. – Фергус быстро отпустил его руку. – Все друг друга называли. Я тоже хотел.

– Что ж, Фергус, ты же знаешь, что тебя здесь держат не просто так? – Хайнц сложил ладони, соединяя кончики пальцев, и внимательно всмотрелся в мальчишку. Тот не дрогнул, услышав вопрос, его плечи устало опустились.

– Меня убьют. – Он не спрашивал, а заявлял с такой непоколебимой уверенностью, как будто сам принял это решение.

«Меня убьют». Две пары глаз из прошлого смотрели уверенно и цепко, прежде чем огонь очищения и кинжал забрали их прочь из жизни Хайнца.

– Да. Ты прав. – Хайнц медленно поднялся на ноги, возвышаясь над ним. – Но у тебя есть возможность избежать этого. Хочешь?

Фергус посмотрел с надеждой, которую тут же сам подавил, и резко отвернулся, глядя куда угодно, только не на него.

– Будет суд на совете Грехов, и я собираюсь вступиться за тебя, взять ответственность и помочь. Но ты должен помнить о том, что с твоей стороны требуется такая же отдача, если ты хочешь выжить, Фергус, – строго сказал Хайнц. – Тебе придется побыть хорошим Грехом и сказать, что ты сожалеешь о случившемся, и поклясться перед ликом Королевы Теней, что такого больше не повторится.

– Я должен сожалеть о том, что совершил? – Фергус выпрямился и посмотрел на него.

– Да. Ты ведь не хотел убивать всех, правда? – улыбнулся Хайнц.

– Я отпустил детей, – тихо сказал мальчик.

– Но там были старики и женщины.

– И они тоже были виноваты! – Фергус вскочил с места, сжимая кулаки. Его шею и щеки залило румянцем, он стыдливо одернул рубаху, как будто снова прокручивал в голове то, что с ним случилось.

Хайнц помрачнел.

– Они все были заодно, и я ничуть не жалею о содеянном! И не буду! Если бы мне предоставили второй шанс, я бы поступил точно так же! Никто не имеет права так… так поступать с живыми созданиями! Это отвратительно! Это мерзко! И что с того, что таких мерзких людей не будет на свете?! Ничего! Они мусор! – продолжал повышать голос Фергус, стискивая пальцы.

Его зеленые глаза засияли от ненависти, охватившей все его существо, с хрустом правую сторону головы стала охватывать костяная маска. Хайнц резко выбросил руку вперед, схватил длинными пальцами его за челюсть и зажал рот, надежно стискивая. Фергус испуганно дернулся, замычал, глаза ошарашенно распахнулись, и он вцепился пальцами в запястья Хайнца.

Пернатый сощурил золотые глаза, подавляя энергию младшего Греха своей, чуть приподнимая мальчишку за лицо над полом. Костяная маска на голове Фергуса рассыпалась, не сформировавшись до конца, и он снова стал обычным ребенком.

– Никто не имеет права судить, кому из людей жить, а кому умереть в этом мире. Только Создатель, – сказал Хайнц, совершенно не догадываясь, как врал сам себе в этот момент. – Ты ребенок. Ты не должен был срываться. Да, с тобой поступили плохо. Да, люди иногда ведут себя как настоящие чудовища, но ты не должен был убивать всех, Фергус. Убил виновного и остановился. Ты понял меня?

Фергус молчал, испуганно дыша и глядя на него своими огромными глазами в обрамлении белоснежных, словно припорошенных снегом, ресниц.

– Когда тебя спрашивают, нужно отвечать. Это невежливо. – Хайнц приподнял его над полом, приближая к своему лицу, а потом снова поставил. – Ты понял меня?

Фергус согласно промычал, и Хайнц разжал руку, с горечью понимая, что ошибся.

Грехи все-таки не перерождались. Это не его брат. И чудовищное решение совета оставалось гнусным червем внутри него, подтачивающим человечность и жаждущим отмщения.

Хватит одной капли, чтобы ненависть Хайнца хлынула через края чаши терпения, но, пока он держал себя в руках, Крестейр был в порядке. Он посмотрел на Фергуса, в котором так кристально ясно видел потенциал и силу, и осознал, как хочет этим воспользоваться.