Евангелина Атанор – Закоулок (страница 2)
А потом постепенно все свободнее и свободнее, дальше от центра и потому так тоскливо – хлябающее, беспокойно неприкаянное, стремящиеся вытянутся в мятую, но совершенно как бы на первый взгляд, прямую до безыскусности ленту.
Такую хрупкую, что однажды она просто осыпается ржавой пыльцой времени куда-то вниз. Опылив, удобрив собой прочие точно такие же змейки— ленточки. И куда там одержимому часовому коловороту?
Круг за кругом, каждый раз в маленьком своем мире. С выверенными стрелками, пронзающими такой же плененный идеально отполированным стеклом воздух подобно проклятию.
Сжатый. А дышат ли они? Эти стрелки? Просачивается ли через них плененный где-то в шумном скрежете шестерёнок ноябрь? Или горечавка, устилающая раз и навсегда выбранные, хоженые— перехоженые странными зверьми тропы?
Мы робко раскидываемся такими вот нежными, как пух одуванчика думами о том, что могло бы быть, и те на проверку оборачиваются колкой стекловатой.
Но это если приглядеться, как нельзя более острым, критическим взглядом к поребрикам седеющих пуховых семян.
Они точно не вспорхнувшие с дерзким весенним ветром ввысь мечты, навечно переломанные остовы почивших в тайной русалочьей бухте кораблей, с обломанными подводными ревнивыми барышнями крыльями парусов, сгнившим килем!
Навсегда вроде как принадлежащих морю, но лишенных ветреной своей души и оттого бессмысленные.
Иногда я так низко склоняюсь над своими часами, так, что стекло запотевает, но увы лишь с моей стороны.
Никоим образом это не дыхание тех чудных скрытых в них миров. Мира. А иногда мне охота разбить их. Обманка..время…хех…
Ведь иногда и мне хочется невозможного. Которого я привыкла достигать…впрочем…
История третья: Смена
Глава первая: Натяжение
Холод, щедро замешанный с поднимающимися с земли тяжёлыми испарениями, едва ли был способен связать на нагревшихся перепонках окон внятный глазам узор заиндевелых перьев, а может ссыпающихся в никуда членистых лепестков.
В помещении было накурено и дым куда как охотнее, стелясь под потолком бросал на гладкую полировку стола явно самим дьяволом вышколенные до самого что ни на есть фантасмагорического вида следы, неясные пока что тени.
Трогательно прерываясь на особо трагичных нотах плакала скрипка, звук ее покачивал на колыбельных, развязных волнах невнимательную, уставшую публику. Но внимал музыке со всем возможным усердием единственный благодарный слушатель.
Ядовито-рыжий узел скрученных лощеным змеем волос изрядно поистрепался, женщина была уже далеко не юна, по крайней мере не так юна, как скрипач, терзающий струны в этот поздний вечер.
Но ее красота была очевидна всем. Красота дерзкого осеннего цветка, которую сгубит первый же заморозок, первый же душевный надлом.
Яркие, синие глаза ее лихорадочно сверкали на заострившимся лице. Совсем молодые той тайной, неистовой любовью к музыканту, чьей музой она себя мнила.
Чьи тонкие, обнаженные запястью так часто целовала, прикладываясь к пульсирующим синим венкам, проступающим под тончайшей кожей с жадностью стригоя и надеждой праведницы, лобзающей икону.
Иногда она яростно трясла головой, отчего рот ее гневно кривился, сбрасывая с обнаженных плеч чужие, грязные ладони. Мужчин самых разных сословий и нравов сегодня набилось как сельдей в бочке и все желали найти на сегодня приятную, желательно женскую компанию и неблагопристойного веселья на дышащую смрадным телесным жаром липкую ночь.
Музыкант устало и блаженно прикрыл веками темные, совершенно ничего не отражающие глаза. Без живого блеска, подобные акульим, зрачки его чуть-чуть сузились.
Сия странность совершенно не привлекала внимание, он был подобен холодному озеру, столь же равнодушному и невозмутимому, столь же неинтересному на первый, и лишь на первый взгляд…
История третья. Смена
Глава вторая: Разрыв
Из резного хрустального графина сцеживали последние капли водки. Ее тяжелый дух забивал ноздри, заставлял туманиться рассудок. Черные завитки волос музыканта слиплись и пристали к чистому белому лбу, поражая своим контрастом.
Юноша втягивал в себя этот малоприятный запах с каким-то упоением, все больше сгибаясь в пояснице, смычок едва-едва касался струн, рука устала, и запястье как казалось молодому мужчине вот-вот готово было раскрошиться на мельчайшие мраморные крошки.
Мелодия оборвалась, сладострастная улыбка едва тронула тонких и хищных губ скрипача при единственном взгляде на замершую женщину, чем-то похожую в этот момент на застигнутое лучом света ночное насекомое.
Отставив скрипку саму по себе надрывно плакать провисшими струнами, кавалер наконец потянулся к своей леди, что должно быть истосковалась уже, несколько упоительных часов следя за его виртуозной игрой.
Кончики их пальцев коснулись друг друга, свет загадочно мерцал в складках аметистовой газовой ткани, покоящиеся в трогательных локтевых ямках, стекающей по запястьям вниз, практически к полу…темное шалбере осыпалась закатившимися за тень от стола звездными крупинками— блестками, пачкала капрон чулок, набиваясь в ажурные нити вышивки.
Музыкант подмечал даже подобные мелочи. Враз накатило раздражение, когда хочется ворчать древним патлатым волком на пустолунное небо.
Маетно было ему, совершенство уже раздражало, самая мелкая неряшливость выводила из себя, а естественные вещи, такие как липкий любовный сок на ладони и аромат, впитавшей за жизнь, не одну каплю духов кожи – откровенно говоря вгонял в меланхолию.
А она была счастлива сейчас, исполненная достоинства и в самом деле готовая выполнять малейшую его прихоть. Пьяные и прокуренные голоса вокруг, резкие женские, похожие на вскрики чаек, всем их обладателям уже становилось невыносимо скучно.
Музыка имела власть, она придавала их вечеру толику осмысленности. Недешевая еда, которую все эти люди пережевывали под его музыку сыпалась из ртов и вряд ли могла утолить что-то кроме телесного голода. Ох, как скрипачу это было знакомо, он сам пил свою музыку, вкушал ее как хрустящий крупный ломоть хлеба…
Ах, если бы они знали, что и музыке иногда нужна пища. Внимание… и даже больше чем внимание.
– Анастасия, пожалуйста, пока выдалась минутка… – тон юноши был наверное чересчур капризный, он мог бы заставить ее спасительно ощутить легкое сомнение, или же умилиться его порывистости…
Его неожиданно крупные для музыканта, но все же изящные пальцы завладели ее ладошкой, потирая нежную внутреннюю поверхность.
Прошлись по линии жизни и сердца, скользнули холодными ногтями по основанию ее собственных, унизанных колкими кольцами с вспыхивающими в искусственном свету мертвящими бриллиантами…
– Анастасия… Я хотел сказать что благодарен той минуте, когда встретил вас и что наши судьбы крепко сплетены..моей музыкой.
Да, она разулыбалась его словам, оставаясь все такой же бледной, точно краски жизни покидали ее с каждой минутой. Но глаза влюбленной женщины сияли все ярче, куда как ярче камней, украденных кем-то у неведомых богов вулканов.
Пошатываясь, Анастасия наконец обошла стол, на инстинкте потянулась к его инструменту, где сплавлялся кипящий накипью конский волос, гнала хлесткую волну к грифу провисшая струна, издавая густой, басовитый звук "соль".
Серо-седые прядки слабея и истончаясь выбились из прически дамы пепельным пухом. Женская рука с вздувшимися суставами пальцев подрагивала, все сильнее сжимая его руку.
Мужчина с будто прилипшей к устам усмешкой вновь негромко позвал свою спутницу по имени.
– Моя милая Анастасия, что в этот вечер исполнить для вас? Лишь для вас, а не на потеху здешней публике.
Он ловко ухватил инструмент свободной рукой, притягивая его к своему колену, а затем потащил кверху. Привычным мостиком устраивая в уютной выемке плеча. Наслаждаясь благодарственным поцелуем, полным слепого, незаслуженного обожания.
Рот женщины был привычно влажен и послушно приоткрылся в ответ на его желание, затем, она торопливо призналась что устала, что ей так нужно попасть домой…
Когда скрипач останется наедине с публикой, а она незаметно уйдет, как уходила всегда, чуть приоткрыв тяжелую дверь и ускользнув в ночь невесомым осенним призраком…
Только на этот раз она не вернется из хоровода увядающих листьев…А он исполнит свое обещание, наконец сыграет что-нибудь и для нее.
История четвертая. Допрос
Полумрак и сахарно— белые полукружия увитых госпожой-метелью ажурных спинок. Далекое свечение стынущих без солнца небес над безликими громадами многоэтажек.
Слишком затянувшееся прогулка позволила тогда в полной мере замерзнуть и увидеть город именно таким.
Неприветливым и грозным к тем, кому не нашлось места в теплых, заботливо оснащённых узких комнатках.
А только совсем недавно…
Казенные стены, воняющие плесенью и мокрым кирпичом то смыкались, то вновь расходились, тревожа больное сознание, они, пропитавшиеся точно губка страданием, агрессией и виной таились там, за побелкой и душевой плиткой.
Кирпичи их отирались бурыми, цвета старой крови боками друг об друга, нетерпеливо осыпалась на тонкую шкурку побелки вздыбленная пережжённая глиняная шерсть, – заставляя похрустывать и пучиться шершавые обои по другую сторону…там у входа.
Полумрак допросной сам по себе высасывал последние силы, оскаленной пастью вгрызался в дрожащие от напряжения вены, алкая живого.