Эван Хантер – Сбытчик. Плата за шантаж. Топор (страница 21)

— Слезы душат, — поддакнул Темпл.

— Бывают, конечно, утешения, — сказал Мейер устало.

— И какие же? — спросил Уиллис, все еще улыбаясь.

— У одного из моих друзей жена взяла за правило готовить так, что все блюда имеют вкус опилок. — Уиллис громко засмеялся, Мейер хмыкнул и пожал плечами. — Я думаю, что картон все же лучше опилок.

— Вам следует иногда меняться женами, — посоветовал Темпл. — Все не так скучно.

— Ты имеешь в виду только еду? — спросил Мейер.

— А что же еще?

— Зная твой грязный язык… — начал Мейер, но в это время на столе Темпла зазвонил телефон. Темпл снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, — сказал он, — детектив Темпл. Угу. Хорошо, я пошлю людей. Договорились. — Он повесил трубку. — Порезали человека на Южной Четырнадцатой, Левин уже вызвал «Скорую». Мейер, Хел, хотите поехать?

Мейер подошел к вешалке и стал натягивать на себя пальто.

— Отчего так происходит, — поинтересовался он, — что мне всегда выпадает ехать, когда на улице лютый холод?

— Какая больница? — спросил Уиллис.

— Городская, — сказал Темпл. — Позвони потом, хорошо? Похоже, дело серьезное.

— Почему так?

— Боюсь, что это убийство.

Мейер никогда не любил запаха больницы. Его мать умерла в больнице от рака, и он никогда не забудет ее искаженного болью лица, не забудет запаха болезни и смерти, засевшего в ноздрях навсегда.

Врачей он тоже не любил. Его неприязнь к врачам, возможно, была связана с тем, что злокачественную опухоль у его матери первоначально приняли за жировую кисту. Но, кроме этого, он находил врачей невыносимо самовлюбленными и неоправданно многозначительными. Образование Мейер уважал. Он сам окончил колледж, а уж потом судьба забросила его в полицию. Врач, по его представлению, был выпускником колледжа, получившего степень доктора. А степень доктора — это просто четыре года дополнительной учебы. Учеба, которая требовалась врачу, чтобы начать собственную практику, была сродни профессиональной подготовке любого человека к любой успешной работе. Мейер никак не мог понять, почему врач должен чувствовать себя выше, скажем, специалиста по рекламе.

По его предположению, это было связано с выживанием — ведь врач, как считалось, держит жизнь людей в своих руках. Мейеру казалось, что врачи очень точно назвали свою деятельность врачебной практикой. По мнению Мейера, они только и делали, что практиковались. Так что пока врачи не достигнут совершенства, он, Мейер, будет держаться от них подальше.

К сожалению, врач-интерн, в руках которого находилась жизнь Марии Эрнандес, не изменил мнения Мейера о врачах.

Это был молодой высокий блондин с короткой стрижкой. Кареглазый, с правильными чертами лица, он хорошо выглядел в своем чистом белом халате. Еще он выглядел испуганным. Блондин, наверное, видел расчлененные трупы во время учебы на медицинском факультете, но в его практике Мария Эрнандес была первым живым человеком, которого так изуродовали. Он стоял в больничном коридоре, нервно затягиваясь сигаретой, и отвечал на вопросы Мейера и Уиллиса.

— В каком она сейчас состоянии? — спросил Уиллис.

— В критическом, — ответил врач.

— Сколько она еще продержится?

— Это… это трудно сказать. Она ужасно порезана. Нам… нам удалось остановить кровотечение, но она потеряла слишком много крови еще до того, как попала сюда. — Врач сглотнул слюну. — Трудно сказать.

' — Нам можно поговорить с ней, доктор Фредерикс? — спросил Мейер.

— Нет… не думаю.

— Она может говорить?

— Я… я не знаю.

— Ради бога, возьмите себя в руки! — раздраженно произнес Мейер.

— Простите, не понял, — сказал Фредерикс.

— Если вас тошнит, сходите в туалет и возвращайтесь, тогда и поговорим.

— Что?

— Послушайте меня, — терпеливо начал Мейер. — * Я знаю, что вы отвечаете за большую сверкающую больницу, и, возможно, вы лучший в мире хирург, так что пуэрториканская девчонка, заливающая кровью ваш чистый пол, всего лишь досадное неудобство. Но… -

— Я не говорил…

— Но, — продолжал Мейер, — случилось так, что кто-то изрезал эту девчонку, и нам надо' найти этого человека, чтобы такое не повторилось вновь и, кстати, чтобы не доставлять вам новых неудобств. Заявление умирающего — правомочно: доказательство. Если человек делает заявление, когда у него нет надежды-выжить, суды считаются с этим. Скажите мне iecTHQ, девушка будет жить?

Фредерикс удрученно молчал.

— Будет?

— Не думаю.

— Тогда можно с ней поговорить?

— Я должен проверить.

— Так будьте добры, ради всего святого, идите и проверьте.

— Да. Да. Сейчас. Вы понимаете, что не я за это отвечаю.

Я не могу дать разрешения на допрос девушки без указания.„

— Идите же, наконец, — попросил Мейер- Проверьте. И побыстрее.

— Да, — сказал Фредерикс и быстро пошел по коридору.

— А ты знаешь, какие вопросы мы должны ей задать? — 4 спросил Уиллис. — Чтобы суд принял ее показания?

— Думаю, что знаю. Хочешь потренироваться?

— Неплохо бы. Кстати, нам понадобится и стенографист.

— Все зависит от того, сколько у нас времени. Молод в больнице найдется свободная секретарша. Чтобы вызвать по лицейского стенографиста…

— Ты прав, на это времени нет. Надо спросить Фредерикса, кто у них может стенографировать. А подписать показания она сможет?

— Не знаю. Так что насчет вопросов?

— Сначала имя и адрес, — сказал Уиллис.

— Да. Затем: «Понимаете ли вы, что умираете?»

— Верно, — согласился Уиллис. — Что дальше?

— Боже, знал бы ты, как я это ненавижу, — сказал Мейер.

— Видимо, что-то вроде: «Надеетесь ли вы поправиться?»

— Нет, не так. «Осознаете ли вы, что у вас не осталось никаких надежд на выздоровление?»— Мейер покачал головой. — Воже, как я ненавижу это.

— А затем рутинный вопрос: «Хотите ли вы сделать правдивое заявление о том, как получили ранение?». Кажется, все.

— Да, — ответил Мейер. — Боже, бедная девчонка…

Оба замолчали. До них доносились больничные шумы, похожие на биение громадного сердца. Вскоре послышались торопливые шаги по коридору.

— А вот и Фредерикс, — сказал Уиллис.

К ним подошел доктор Фредерикс. Лицо его. заливал пот, халат был помят и испачкан кровью.

— Ну что? — спросил Мейер. — Получили разрешение?

— Это уже не важно, — сказал Фредерикс.

— То есть?