Эван Хантер – Пух и прах (страница 36)
Детектив Боб О’Брайен был буквой «А». Он шел непосредственно за Ла-Бреской. Детектив Энди Паркер (буква «Б») следовал за Бобом, ни на секунду не выпуская его из виду. Детектив Карл Капек (буква «В») шел параллельно Ла-Бреске по другой стороне улицы. В том случае, если бы Ла-Бреска неожиданно зашел в кафе или свернул за угол, Капек должен был немедленно поменяться местами с О’Брайеном, заняв позицию ведущего (А), тогда как О’Брайену, потерявшему объект из виду, предстояло занять позицию В. Кроме того, при использовании данного способа слежки объект почти не мог обнаружить, что за ним ведется наблюдение – для маскировки детективы периодически менялись местами, перетасовывая порядок следования, становясь в позицию ВБА или БВА. Это позволяло им очень долго оставаться незамеченными.
Куда бы ни шел Ла-Бреска, его уже не выпускали из виду. Поскольку слежку за ним теперь вели трое детективов, шанс потерять его даже в плотной толпе был минимальным. При большом скоплении народа Капеку следовало просто перейти улицу и продолжить движение метрах в пяти впереди Ла-Брески. В результате порядок становился бы таким: (В), Ла-Бреска, (А), (Б). На полицейском жаргоне, они «прилипли к объекту как банный лист». Детективы следовали за ним, действуя слаженно и при этом не привлекая к себе внимания. Они не обращали внимания на холод. Их не смущала непредсказуемость маршрута Ла-Брески. Создавалось впечатление, что Тони, прошагавший пешком чуть ли не полгорода, просто слонялся без цели, убивая время перед встречей с Калуччи, назначенной на семь часов.
Приятели заняли места в десятом ряду. Шоу уже началось. На сцене выступали два комика в мешковатых штанах, обсуждая аварию, в которую угодил один из них. Его машину протаранил авто-мобиль, за рулем которого сидела роскошная блондинка.
– То есть она угодила тебе прямо в выхлопную трубу? – спросил один комик.
– Ага! Прямо буферами! – ответил второй.
– Налетела буферами прямо на твою трубу?
– Ага! Чуть с корнем не вырвала!
Капек, устроившийся через проход от Калуччи и Ла-Брески, тут же вспомнил маляров, которые красили стены в следственном отделе, и понял, как же он по ним тоскует. О’Брайен устроился позади парочки. Энди Паркер занял место чуть левее Калуччи в том же ряду.
– Добрался без проблем? – шепотом спросил Калуччи.
– Ага, – прошептал в ответ Ла-Бреска.
– Че с Домом?
– Он хочет в долю.
– Я думал, он хочет, чтоб ему чутка бабла заслали, – нахмурился Калуччи.
– Это было на прошлой неделе.
– А сейчас че ему надо?
– Дележ на троих. – Ла-Бреска поглядел на кореша.
– Пошел он на хрен. Так ему и передай.
– Нельзя. Тогда он всех нас вломит.
– Как он обо всем узнал? – Калуччи потер подбородок.
– Не знаю. Но он в теме, это точно.
В оркестровой яме взревела труба. Софиты над сценой вспыхнули лиловым, а слева на занавесе при помощи света возник яркий круг. Громогласный звук трубы, сделавший бы честь герольдам прошлого, уступил место саксофону, мелодия которого будила то ли воспоминания о прошлом, то ли желание чувственных наслаждений, а может, и то и другое вместе. Из-за занавеса показалась рука в перчатке.
– А теперь, – прогремел из динамиков голос, который сопровождал тихий рокот барабанов, – впервые на сцене Соединенных Штатов прямо из Франции знаменитая танцовщица, несравненная юная леди… мисс Фрида Панцер!
Из-за занавеса появилась нога. На мгновение показалось, что она плывет в воздухе отдельно от тела. Ступня в черной туфельке на высоком каблуке пришла в движение, икра напряглась, и нога согнулась в колене. Теперь носок туфельки смотрел строго в пол. Нога стала видна чуть больше, черный нейлон чулка сверкал в свете софитов. Верх чулка был отделан бахромой, над ней – обнаженное белое бедро. Черная полоска подвязки будто вгрызалась в беззащитную нагую плоть. Зрелище заворожило сидевших в зале фетишистов, да и не только их. Оно впечатлило даже детективов. Наконец на сцену, залитую лиловым светом софитов, выскользнула Фрида в длинном фиолетовом платье с разрезами до талии. Стоило девушке сделать хоть шаг, как в этих разрезах мелькали ножки, затянутые в чулки с тугими черными подвязками.
– Ты только посмотри, какие у нее ноги, – прошептал Калуччи.
– Ага, – отозвался Ла-Бреска.
Притаившийся за ними О’Брайен тоже глянул на ножки. Они и впрямь заслуживали наивысших похвал.
– Я больше никого не хочу брать на дело, – прошептал Калуччи.
– Я тоже, – отозвался Ла-Бреска. – Но какие у нас варианты? Если мы его пошлем, он тут же рванет к легавым.
– Он так и сказал? – прищурился Калуччи.
– Ну, не прямым текстом. Так, намекнул.
– Вот сука! – с чувством выдохнул Калуч.
– Ну, так че думаешь делать? – спросил Ла-Бреска.
– Там такие бабки – мама дорогая, – покачал головой Калуччи.
– Думаешь, я не знаю?
– На хрена брать его на дело, когда мы уже сами все спланировали?
– А что нам еще делать?
– Замочим его, и дело с концом, – прошептал Калуччи.
Оркестр в яме заиграл быстрее и громче, басовито гудел барабан – и с каждым его тяжеловесным ударом на сцену лепестками астры падала очередная деталь фиолетового наряда девушки. Надрывалась труба, плач саксофона будто скользил по телу танцовщицы вместе с ее руками, фортепьяно задавало ритм ее эротичным, четко выверенным движениям, ее порханию по сцене. С лица Фриды не сходила застывшая улыбка.
– А сиськи у нее что надо, – прошептал Калуччи.
– Ага, – согласился Ла-Бреска.
Приятели замолчали.
Оркестр в яме неистовствовал, от крещендо заныли уши. Барабан гремел все чаще; труба взвизгивала, забирая все выше, и, наконец добравшись до си, позорно промахнулась мимо ноты; нетерпеливо вскрикивал саксофон; пианино тоненько, пронзительно всхлипывало где-то в верхнем регистре; звенели, сталкиваясь, тарелки; и вновь промахивалась мимо ноты труба. Софиты пришли в движение, и на сцене началась безумная вакханалия цвета и звука. Зал дышал по́том и похотью. Каждое движение танцовщицы сулило восторг греховных наслаждений – ее пляска казалась серией зашифрованных сообщений, ключ к которым был найден уже много лет назад. «Иди ко мне, красавчик, иди же, я жду тебя, иди, иди, иди!»
Сцена погрузилась во мрак.
– Ну, что скажешь? – прошептал в темноте Калуччи.
Вспыхнул свет. На сцену вышел один из комиков в мешковатых штанах, изображавший врача, и миниатюрная блондинка с огромной грудью. Блондинка, игравшая пациентку, начала жаловаться на отсутствие мужского внимания.
– Мокруха мне как-то не по душе, – прошептал Ла-Бреска.
– А что делать, если другого выхода нет? – вздохнул Калуччи.
– И все же…
– Ты подумай, о каких бабках идет речь!
– В том-то и дело. Их и на троих вполне хватит, разве нет? – спросил Ла-Бреска.
– На хрена делить на троих то, что можно разделить и на двоих?
– Потому что, если мы не возьмем Дома в дело, он нас вломит. Слушай, какой смысл все по сотому разу повторять? Его надо брать – без вариантов.
– Это надо обмозговать, – опустил голову Калуччи.
– Времени в обрез. Пятнадцатое уже скоро. Дом хочет знать ответ прямо сейчас.
– Ладно, – вздохнул Калуччи, – пока передай ему, что он пойдет на дело с нами. А возьмем мы его или нет – решим потом. Может, эту падлу вообще вальнем. Я серьезно.
– Ну а теперь, дамы и господа, – раздался из динамиков голос, – позвольте с огромным удовольствием представить вам звезду Сан-Франциско, юную леди, что свела с ума немало жителей этого города у Золотых Врат, чертовку, чьи танцы заставляли краснеть благочестивое чиновничество Гонконга – краснеть, разумеется, в физическом, а не политическом смысле… Итак, позвольте пригласить на сцену мисс Анну Мэй Зонг!
В зале притушили свет. Оркестр заиграл вольную импровизацию известного блюза. Под грохот тарелок на сцену, мелко семеня ногами, выскочила кареглазая девушка в традиционном китайском наряде. Руки ее были молитвенно сложены и голова опущена.
– Ох и перетрахал я этих узкоглазых, – протянул Калуччи.
– Может, хватит болтать? – возмутился сидевший впереди лысый мужчина. – А то одни разговоры у меня за спиной – никакого удовольствия от шоу.
– Пошел ты, лысина, – отозвался Ла-Бреска.
И все же приятели замолчали. О’Брайен подался вперед. Паркер оперся на подлокотник. Однако детективы так ничего и не услышали. Капек сидел через проход, и, поскольку из-за расстояния он изначально ничего не мог разобрать, детектив просто смотрел, как китаянка медленно обнажается под музыку.
В конце ее выступления Ла-Бреска и Калуччи тихонько встали и вышли из зала. На улице они разошлись в разные стороны. Детективы тоже разделились. Паркер пошел за Калуччи, отследив его до дома, Капек «проводил» до дома Ла-Бреску, а О’Брайен отправился в участок писать отчет.
Детективы снова встретились в одиннадцать вечера. К этому времени и Ла-Бреска, и Калуччи уже крепко спали. Поглощая кофе с пирожками в закусочной, расположенной в пяти кварталах от участка, детективы пришли к общему мнению, что за вечер им удалось узнать лишь одну полезную вещь: Ла-Бреска и Калуччи собираются пойти на дело пятнадцатого марта. Кроме того, они единодушно решили, что грудь у Фриды Панцер куда как больше, чем у Анны Мэй Зонг.
Глухой сидел на диване в гостиной роскошной квартиры на Харборсайд-Овал, километрах в пяти от закусочной, в которой детективы О’Брайен, Паркер и Капек с жаром обсуждали габариты двух стриптизерш. Расположившись лицом к стеклянным раздвижным дверям, он с довольным видом потягивал из стакана виски с содовой. Занавески были отдернуты, открывая вид на мириады мерцающих во мраке городских огней и на лампы, опутывавшие ванты переброшенного через реку моста. От этих бесчисленных огоньков веяло теплом, что придавало картине за окном обманчиво весенний вид. Термометр на террасе показывал минус двенадцать.