Эван Хантер – Десять плюс один (страница 19)

– Нет, у нас убийства.

– Ну и как? Дело движется?

– Пока не особенно, – мрачно произнес Стивен.

– Не расстраивайтесь раньше времени, – успокоил его собеседник, – рано или поздно убийство всегда удается раскрыть. Верно я говорю?

– Бывает по-разному. Большое вам спасибо.

– Не за что, – ответил Симмонс и повесил трубку.

Карелла тут же нажал на кнопку, чтобы переключиться на другую линию.

– Да, я вас слушаю.

– Это вы, Карелла?

– Я.

– Говорит Манхейм, Риверхед, участок сто четыре.

– Как поживаете, Манхейм?

– Прекрасно. Слушайте, это вы занимаетесь снайпером?

– Я. У вас для меня что-то есть?

– Ага, – ответил Манхейм.

– И конкретно?

– Еще один жмур.

Роза Палумбо очень плохо говорила по-английски, даже когда была в спокойном состоянии. К тому моменту, когда Карелла добрался до ее деревянного каркасного домика в Риверхеде, бедняжка была вне себя от горя. Некоторое время детективы пытались общаться с ней на английском, но ничего не поняли из того, что сквозь рыдания пыталась донести до них Роза, то и дело повторявшая слово «топсия». Наконец один из ее сыновей по имени Ричард Палумбо объяснил Карелле, что хочет сказать матушка: она переживала, что тело ее мужа изрежут, когда станут делать аутопсию. Карелла попытался заверить женщину по-английски, что их всего-навсего интересует причина смерти ее мужа, но женщина, рыдая и прерывисто дыша, все твердила свое про «топсию». Наконец Стивен взял ее за плечи и тряхнул:

– Ma che vergogna, signora![6] – крикнул он.

– Mi dispiace, – всхлипнула Роза, – та поп posso sopportare l’idea che lo taglino. Perchè devono tagliare?[7]

– Perchè l’hanno ucciso, – ответил Карелла, – e vogliamo scoprire chi è stato[8].

– Ma che scoprirete tagliandolo?[9] – спросила Роза.

– La palla è ancora dentro, – объяснил Стивен. – Dobbiamo trovare la palla perchè ci sono stati altri morti. Altri tre[10].

– E tagliarono gli altri?[11] – Вдова посмотрела на Кареллу.

– Si[12].

– È peccato contro Dio mutilare i morti[13], – возразила Роза.

– È un più grosso peccato contro Dio di uccidere[14], – парировал Карелла.

– Что она говорит? – поинтересовался Мейер.

– Она возражает против вскрытия.

– Скажи ей, что нам и не требуется ее разрешение, – пожал плечами напарник.

– По-твоему, это нам сильно поможет? – осведомился Карелла. – Ты погляди на нее, она же лишилась разума от горя. – Повернувшись к женщине, он произнес: – Signora, è necessario individuare il tipo di pallottola che l’ho uccise. La palla è ancora dentro, поп comprende? Dobbiamo sapere che tipo[15].

– Si, si, capisco[16], – закивала Роза.

– È per questo che dobbiamo fare un’autopsia. Comprende? Cosi potremo trovare I’assassino[17], – продолжил Карелла.

– Si, si capisco, – повторила вдова.

– La prego, signora. Provi. – Стивен похлопал ее по плечу и повернулся к ее сыну, Ричарду.

Ему было лет тридцать. Перед Кареллой стоял крепкий, широкоплечий мужчина с узкой, как у танцора, талией.

– Мистер Палумбо, вы не будете возражать, если мы вам зададим несколько вопросов? – промолвил Стив.

– Вы уж простите мою мать, – произнес Ричард, – она не очень хорошо владеет английским.

– Ничего страшного, – мягко ответил детектив.

– Мой отец неплохо говорил по-английски. Выучил его после того, как приехал сюда. Очень старался. Но мама… – Ричард покачал головой. – Думаю, ей всегда казалось, что мы переселились в Америку на время. Скорее всего, она никогда не оставляла надежду, что рано или поздно вернется в Неаполь. А отец был совсем другим. Ему здесь нравилось. Америка была его страной, и точка. Страна действительно пришлась ему по душе. Поэтому он и выучил английский. И хорошо на нем говорил. Да, с легким акцентом, едва заметным. Он был потрясающим человеком.

Ричард произнес эту тираду, глядя в одну точку, расположенную где-то за плечами Кареллы. Он вообще избегал смотреть на детектива. И говорил так, словно читал молитву у могилы отца. Ричард не плакал, но его лицо покрывала мертвенная бледность, а взгляд продолжал сверлить некую невидимую точку за спиной детектива.

– Он вкалывал всю свою жизнь, – промолвил Ричард. – Когда мы приехали в Америку, я был еще совсем маленьким. Это было давно, в тридцать восьмом. Мне было восемь лет, а брату всего три годика. Мы голодали, можете это представить? Мой отец работал в доках – пахал там как конь. Видели бы вы, каким он был тогда тощим. Накачался он в порту, потому что постоянно таскал тяжести. Понимаете? Мой отец был потрясающим человеком. – Он показал рукой на маленькую фотографию Сальваторе, стоявшую в рамке на каминной полке в гостиной. – Понимаете, он всего добился сам. С нуля. И дом, и магазинчик… Ничего этого не было. Зубрил английский, откладывал каждый грош… Сперва на деньги, что отец скопил, работая в доках, он купил себе ручную тележку – почти такую же, как у него была в Неаполе. И он таскался с этой сраной тележкой по всему городу от зари до темна. Домой приходил выжатый как лимон. Да, он орал на меня, а один раз даже ударил, но не оттого, что разозлился на меня, а просто потому, что устал как собака. Но ведь он все-таки пробился, так? Он же добился своего? Он ведь открыл свой магазинчик? И магазинчик-то был отличным! Мой отец был очень хорошим человеком.

Карелла и Мейер переглянулись, но ни один из детективов не произнес ни слова.

– Значит, его кто-то убил. Кто-то застрелил его с крыши железнодорожной станции. – Ричард помолчал. – Но за что? Мой отец ни разу в жизни никому не сделал зла. Он и меня-то, своего родного сына, шлепнул один-единственный раз, да и то не по злобе, а потому что очень устал. Он никого никогда и пальцем не тронул. А его убили.

Ричард едва заметно пожал плечами и недоуменно развел руками:

– Что тут думать? Я ничего не понимаю. Да и как такое вообще можно понять. Мой отец всю свою жизнь вкалывал, чтобы открыть магазинчик, чтобы обеспечить семью, и вот кто-то взял и так застрелил его… Он разве не понимал, что убивает моего отца?! Он не понимал, что это моего отца увезли в морг на скорой? Он не понимал, что это моего отца теперь будут хоронить?!

Теперь в его глазах стояли слезы. Ричард продолжал смотреть в одну точку за плечами Кареллы.

– У этой сволочи что, своего отца нет? Как он мог… Как он мог вот так запросто взять и застрелить его? Как он мог нажать на спусковой крючок? Это же был мой отец у него на прицеле, мой, черт вас всех подери! Разве он не понимает, что натворил? Он не понимает, что мой отец больше никогда не придет к себе в магазинчик, никогда больше не будет собачиться с покупателями, никогда больше не засмеется… вообще больше никогда ничего не сделает… Он этого не понимает?! Как он мог такое сотворить? Как, объясните мне?

Помолчав, Ричард добавил тихим голосом:

– Мы с ним сегодня так и не повидались. Когда он утром ушел, я еще спал. Мы с женой живем здесь, на втором этаже. Утром мы с ним обычно пересекаемся – я выхожу на работу примерно в одно время с ним. Я работаю на авиационном заводе – на Двести тридцать третьей улице. Но я какую-то заразу подцепил, у меня немного подскочила температура, и жена настояла на том, чтобы я остался дома, а она позвонила бригадиру и сказала, что я заболел. Так я с отцом и не повидался. Хоть бы сказал ему: «Привет, пап, как дела?» И вот именно в этот день его и убили. В день, когда я с ним не увиделся.

– Как вы думаете, кто это мог сделать? Какие-нибудь версии есть? – спросил Карелла.

– Нет.

– Может быть, вашему отцу кто-то угрожал? Ему звонили? Подбрасывали записки?

– Нет.

– Может, он был в ссоре с кем-нибудь из торговцев на той же улице?

– Нет, – Ричард помотал головой, – его все любили… Бред какой-то… Его же все любили… – Он потер нос указательным пальцем. – Я его сегодня так и не увидел. А так – смог хотя бы поздороваться.

IX

На следующее утро, второго мая, Стив Карелла отправился к лейтенанту Бернсу. Он сказал лейтенанту, что дело приняло неожиданный оборот. Они с Мейером, сказал Стивен, раньше полагали, что есть хоть какая-то зацепка, но теперь уже не столь в этом уверены. При этом они сомневаются, что убийца – псих. Учитывая все обстоятельства, продолжил Карелла, ему бы хотелось обратиться к Бернсу за помощью. Пусть он подкинет к ним в следственную бригаду хотя бы еще одного детектива. Кроме того, не помешает помощь и со стороны других полицейских участков. Убийца совершает преступления в самых разных местах, и на мотание по городу уходит слишком много времени, а его лучше потратить на анализ имеющихся данных. Впрочем, анализировать в данный момент практически нечего.

Бернс внимательно выслушал Кареллу и пообещал сделать все возможное – ему надо покумекать над расписанием дежурств и связаться с начальником следственного управления главка. Однако помощь пришла далеко не сразу. Несмотря на заверения лейтенанта, Карелле пришлось подождать. А когда это наконец произошло, оказалось, к величайшему удивлению Стивена, что руку помощи протянула окружная прокуратура.

Эндрю Маллиган занимал должность заместителя окружного прокурора и мечтал в один прекрасный день стать губернатором штата, а потом – чем черт не шутит – и президентом. Да, Маллиган был католиком – ну и что? Если один раз католику Кеннеди удалось сесть в президентское кресло, так, значит, получится и у него. Работал Эндрю в центре города на Хай-стрит, рядом со зданием уголовного суда, напротив полицейского главка. Бернс позвонил начальнику следственного управления ровно в четверть двенадцатого, но Маллиган об этом не знал, поскольку в это время находился в суде. По большому счету, Маллиган не подозревал, что детективы восемьдесят седьмого участка занимаются расследованием четырех убийств, предположительно связанных между собой, и даже не мог подумать, что вскоре окажет им помощь. В данный момент он работал вместе с окружным прокурором над делом по уклонению от уплаты подоходного налога. Маллиган не знал, что окружной прокурор и сам мечтает стать губернатором штата. Впрочем, если бы Эндрю узнал о планах начальника, они бы его нисколько не обеспокоили. В деле, которым они занимались, обвиняемым был крупный вымогатель, и потому оно привлекло внимание прессы. Редакторы отводили судебному процессу первые полосы газет, и это очень нравилось Маллигану. Но все портил однофамилец – джазовый музыкант Джерри Маллиган. Эндрю злил сам факт существования тезки, который даже не был его родственником. Он считал, что всякий раз, когда упоминается фамилия Маллиган – будь то в разговоре или на страницах газет, – вспоминать должны его – заместителя окружного прокурора, неутомимого борца с преступностью, а не какого-то жалкого музыкантишку Джерри.