Evan Gresham – Элмвуд. Серия 1 пробы 1995 год (страница 2)

В пальцах он нервно крутил латунный свисток на шнурке — подарок дочери, — и первое, что он сделал, оказавшись внизу, это проворчал, что его оторвали от обеда.

— Согласно соглашению совместной инспекции, пункт 4-B, — начал Харпер, — обход требует присутствия профильного специалиста по дренажным...

— меня оторвали от обеда, — повторил Санчес, обращаясь не к нему, а к бетонной стене. Пакет перекочевал в карман комбинезона, свисток качнулся и ударился о пуговицу, и Санчес поймал его пальцами, зажал.

Харпер замолчал. стандарт предполагал, что инженер сам задаст вопросы.

Санчес не задал. Вместо этого он присел на корточки — правое колено хрустнуло, левое нет, и вся его фигура перекосилась, как плохо подогнанная дверь, — достал из нагрудного кармана бумажный конверт. Индикаторные полоски. Дешёвые, по четыре цента штука, завод закупал их ящиками по пятьсот в коробке, и Санчес обращался с ними так, будто каждая была предметным стеклом из лаборатории, которой у них здесь не было и не предвиделось.

— Сульфиды? — спросил Харпер.

— Сульфиды, тяжёлые металлы, хром, свинец. Всё, что бумага возьмёт.

Первая полоска ушла в чёрную жижу. Санчес держал её двумя пальцами, большим и указательным, и Харпер видел, как потрескавшаяся кожа на суставах лопается при каждом сгибе, как капля крови выступает на подушечке и растворяется в чёрном. Десять секунд. Свистящий вдох. Кончик бумаги потемнел — не пожелтел, как бывает при лёгкой примеси сульфидов, не приобрёл горчичный оттенок из учебников академии, а почернел сразу, густо, цветом мокрого асфальта, и чернота ползла вверх по полоске медленно, сантиметр за сантиметром, пожирая белое. Санчес не моргал. Харпер не моргал. Гул насосов словно отодвинулся дальше.

Пятнадцать секунд. Вторая полоска. Третья.

Санчес выкладывал их на бетонный выступ одну за другой, ровным рядом, и шелест бумаги в его пальцах звучал как перелистывание кассовых чеков в конце длинной смены. Три почерневшие бумажки. Дрожащие пальцы. Свистящий вдох. Харпер смотрел на его руки и видел, как они трясутся тем мелким тремором, который не остановить волевым усилием, и латунный свисток на шнурке ходит ходуном, бьётся о пуговицу комбинезона, отсчитывая секунды вместо часов.

— Цифровой анализатор есть в лаборатории округа, — сказал Харпер. — Можно вызвать машину, оформить цепочку учёта доказательств, отправить в сертифицированную лабораторию в Бойсе...

— В Бойсе, — повторил Санчес, и пришепётывание на «с» стало заметнее, чем обычно. Свисток крутанулся в пальцах. Вдох со свистом, длинный, с хрипом на выдохе. — Двести миль. Сертифицированная EPA. Форма в трёх экземплярах. Подпись, печать, тридцать дней ожидания.

Он не смотрел на Харпера. Смотрел на полоски.

— Я заполню, — сказал Харпер слишком быстро, проглотив окончание. — Согласно инструкции, если зафиксировано превышение MCL, я обязан...

— Бен.

Одно слово. Тихое. Санчес поднял голову, и красные глаза слезились, и шрам на шее побледнел, потому что кожа натянулась, когда он сглотнул.

— Это не мазут.

Пауза. Капля ударила в лужу. Ещё одна.

— Мазут так не отдаёт. Не за десять секунд. Не в три слоя. — Свисток крутанулся быстрее, латунь блеснула в луче фонаря.

— Это была их задумка, малыш. — Голос Санчеса сорвался на хриплый шёпот. Он смотрел на почерневшую полоску так, словно она была живым существом.

— Они строили слив под это. С первого дня. Господи... мы же все пьем эту воду. Все эти годы». Санчес издал странный горловой звук, похожий на икание, и выронил индикатор. Опустился на корточки, прижимая бумажный пакет к груди. Его пальцы, пытавшиеся достать сигарету из помятой пачки, ходили ходуном. Зажигалка щелкнула впустую три раза, высекая искры в маслянистой темноте, он так и не донес огонь до рта, глядя на почерневшую полоску индикатора, покачивающуюся над черной водой.

Харпер открыл рот и закрыл. Пальцы легли на сонную артерию — два пальца, подушечки, шестьдесят восемь. Нормально.

Санчес завернул полоски в носовой платок, клетчатый, выцветший, сложил в карман комбинезона и похлопал ладонью, проверяя.

— Завтра отнесу, — сказал он, и голос сел на полтона. — Наверное, ерунда.

Он не верил. Харпер видел это по тому, как большой палец инженера продолжал гладить свисток, хотя руки уже лежали на коленях.

— Обед остыл, — добавил Санчес, поднимаясь. Колено хрустнуло, хромота повела его к лестнице. — Сэндвич с тунцом. Жена будет ругаться.

Он поднимался. Шаркающий удар. Свист дыхания. Свисток молчал.

Тишина вернулась не сразу: сначала эхо шагов по ржавым ступеням, потом лязг двери наверху, потом ничего. Только капли. Четыре секунды. Четыре секунды. Четыре секунды. Харпер стоял один, по щиколотку в иле, под четырьмя метрами бетона, под заводом, под городом, который пил эту воду.

Капли оборвались.

Не постепенно, не замедляясь — сразу, будто кто-то перекрыл вентиль наверху, и тишина хлынула на место мерного стука, и собственное дыхание Харпера прозвучало чужим в этой пустоте. Запах ударил следом: ацетон, прелая резина, сладковатая гниль, оседающая на нёбе. Вода в луже стояла абсолютно неподвижно, ни ряби, ни круга, и радужная плёнка мазута застыла на ней, как глазная плёнка мёртвой рыбы. Харпер смотрел вниз, потому что смотреть больше было некуда — стены, трубы, пустота в трёх шагах, где только что копошился Санчес, — и чёрная вода смотрела на него в ответ.

Лицо. Серое. Не его.

Между бровей залегла складка, глубокая, вертикальная, такая, какую он видел у отца в последние годы службы, когда тот заполнял акты о возгорании и руки его пахли пемзой и чем-то приторным. Эта складка на лице двадцатишестилетнего парня выглядела инородной, будто кто-то процарапал её ногтем по сырой штукатурке. Харпер нахмурился, проверяя. Отражение нахмурилось в ответ. Стало хуже.

Холод бетона пробивался сквозь подошвы, поднимался по голеням, оседал в коленях тупой тяжестью.

Вкус металла на языке. Не кровь. Пары. Свинцовые пары оседают на слизистой, и через час начнётся головная боль, а через два — рвота. Страница сорок семь. Знание не помогало. Инструкция не умела дышать за него.

Фонарь моргнул.

Луч дёрнулся, метнулся по стене, выхватив на долю секунды ржавый потёк и чей-то старый рабочий ботинок, вмёрзший в ил у трубы, и погас. Тьма была не чёрной, а коричневой, тёплой, пахнущей тем самым гаражом на Мейпл-стрит, где Харпер в семь лет прятался от криков матери и считал трещины в потолке. Свет вернулся. Отражение тоже. Складка никуда не делась.

Харпер стоял по щиколотку в сточной воде под промышленным гигантом, и его лицо выглядело старым. Не от усталости после смены. От жизни. В двадцать шесть лет. Никакого символизма — просто констатация факта. Он поднёс руку к лицу и посмотрел на ладонь. Влажная. Грязь под ногтями. Въевшаяся. Наследственная.

Сорок минут назад Санчес сказал: наверное, ерунда. Харпер знал, что это не ерунда. Знал с того момента, как первая полоска почернела, знал с того момента, как снял маску и почувствовал запах отцовского гаража в чужом коллекторе, и это знание сидело в желудке тяжёлым камнем, и ни в одном отчете и соглашении OSHA не было графы для такого чувства. Пункт 4-B не предусматривал, что полоски почернеют.

Харпер достал рацию.

Тумблер. Щелчок. Канал два. Шипение. Тишина. Гул.

Он не нажал на тангенту — просто держал рацию в руке, чувствуя холод металла и тепло собственного тела на пластике.

Двести метров наверху кто-то пил кофе. Двести миль в Бойсе сертифицированная лаборатория ждала свои формы.

А здесь, внизу, три почерневшие бумажки лежали в кармане комбинезона человека, который хромал к лестнице и думал о сэндвиче с тунцом.

Харпер убрал рацию. Посмотрел на воду. Вода стояла.

Капля. Пауза. Капля.

Глава 2. Двадцать вторая ступенька

Ступеньки кончились не там, где должны были. Харпер считал их на спуске — двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Сейчас пальцы хватали воздух на двадцать второй, и ладонь ударилась о площадку с мокрым шлепком. Этот звук в ушах оглушил сильнее гула насосов, который полчаса назад вползал в кости через подошвы.

Санчес лез первым. Вернее — подтягивался. Правая рука на поручне, левая под коленом больной ноги, каждый рывок вверх сопровождался звуком: влажным, хрящевым, будто ломают куриное крыло в целлофане.

— Давай, малыш, — прохрипел Санчес сверху. Голос искаженный, жестяной, отраженный от бетонных стен шахты.

— Свет. Мне нужен свет. Харпер поднял голову. Квадрат неба. Серый, плоский, размером с ладонь. Дневной свет ударил по зрачкам. Боль была физической, словно кто-то вдавил большие пальцы в глазницы.

Харпер моргнул. Раз. Два. Слезы потекли по щекам, смешиваясь с конденсатом и грязью. На языке вспыхнул вкус железа — не свинца, не ацетона, а крови из прокушенной щеки. Последняя ступенька. Поручень. Небо.

Он вывалился на гравий обочины всем весом. Колени ударились о камни, ладони легли на асфальт, шершавый, живой. Мышцы ломила боль, но она была прекрасной, потому что означала: выбрались. Живые. Не остались в четырех метрах бетона под черной водой, где лицо в луже выглядит на сорок лет старше.

Желудок дернулся вверх. Харпера вырвало желчью — горячей, кислой, с привкусом того самого ацетона, что осел на нёбе еще в туннеле.

Спазм выдавил воздух так, что левое плечо — то самое, академическое, недовправленное — прострелило болью до кончиков пальцев.