Ева Туманова – Невеста для чудовища (страница 44)

— Снимите номер, — буркаю я, когда Лизаветта просовывает руку вперёд и щекочет бедного Арта.

Глава 30: Богатые тоже Пэ

В эти месяцы я узнаю много нового.

На яхту не пустят, если подошва не белая.

Торговые центры в Дубае похожи на город в городе.

Удовольствие от разбойного налёта на миланские бутики проходит так же быстро, как удовольствие от джелато за 4 евро.

Стесняться я перестала, трачу деньги с такой лёгкостью, словно они рождаются прямо в моём телефоне, минуя банковские системы и серые схемы.

Это похоже на запой или наркоманию.

Чем больше я поглощаю, тем больше мне нужно, чтобы достигнуть нужного эффекта.

Шёлк и лён, кожа и холодный металл, нефрит, сандал, золотая пыль — все материалы мира безмолвные свидетели того, как я разваливаюсь на части. Если закидывать вещи в дыру на месте сердца, на какое-то время помогает.

Как тут себя не презирать?

В приступе отвращения к себе я гуглю благотворительные фонды и пытаюсь направить этот поток в конструктивное русло с таким рвением, что потом имею неприятный разговор с Максимом. Меня отчитывают, как первоклассницу, тайком влезшую в папин кошелёк ради новых наклеек.

Мы часто бываем среди «бомонда», королей полусвета и просто странных людей, по щелчку судьбы вдруг оказавшихся владельцами состояний. Я ищу в сверкающих глазах отражение своей растерянности — и не нахожу. Их глаза как пуговицы, крепко пришитые к головам.

Столкновения с Германом происходят так часто, что можно перестать здороваться и прощаться.

Я подозревала, что он на чём-то сидит ещё до того, как услышала предложение попробовать. Эта вечная взвинченность, натужное веселье и цикличность настроения были громкими, как пароходная сирена. Но подозревать и получить прямое доказательство прямо в лоб — разные вещи.

Мне его жаль, потому что он не выберется.

Стоит рядом человек, живой, активный, смеётся, руками размахивает, как ветряная мельница, всё куда-то рвётся и на месте пять минут не усидит — а у тебя картинка сверху накладывается. Гроб и кладбище. И венок «от безутешных друзей».

Я отказываюсь от его щедрого предложения. Зря, что ли, в школе устрашающие плакаты рисовала? Вот так искусство спасает жизни.

Наверное, Герман просто прогуливал классные часы.

От Максима пахнет раскалённым песком и камнем, морским бризом, молодостью и уверенностью вожака стаи. Парфюм ложится сверху, бархатное покрывало на сундуке с сокровищами.

Когда мы возвращаемся из заграничных странствий, он кажется более уставшим, чем был до. Часто не спит по ночам. То и дело зачёсывает назад волосы, а потом смотрит на руку с лёгким недоумением — словно ожидает увидеть вылезшие пряди.

Во мне, как приблудившийся котёнок, зреет желание утешить. Это какой-то извращённый материнский инстинкт, больная жертвенность и матерьтерезианство в худшем его проявлении. Некоторые вечера мы проводим вместе — не наедине, само собой, рядом всегда свита шутов гороховых, которых нельзя не любить, — и тогда мне бывает сложно удержать руки при себе. Просто погладить. Естественный человеческий жест.

Я чувствую себя биполярницей с выслугой лет. Как в детской считалочке на ромашке: «К сердцу прижмёт? К чёрту пошлёт?». Моя тема.

Или ещё лучше.

Жениться?

Поцеловать?

Убить?

Первое уже выполнено, зато остальные два варианта существуют в суперпозиции. Не получается открыть коробку и установить определённость. Шрёдингеров кот воет и дерёт руки в кровь.

А время тает так быстро, что хочется схватить его и связать в петлю.

Мой сон крепок, но иногда кажется, что кто-то стоит по ту сторону двери. Я выбираюсь из постели, пробегаю на цыпочках и приникаю к ней, вслушиваясь в будущее.

— Жалко, — говорит Лизка, разглядывая потолок над собой, разморённая после девяти кругов SPA, от которых Данте пришёл бы в ужас.

Я поворачиваю голову на один градус, такая же ленивая и мягкая, как ромовая баба, утонувшая в пропитке.

— Жалко, что вы с ним не срослись, — поясняет она, едва ворочая языком. — Прикинь, каждый день так. До конца жизни.

— Который может наступить очень рано. И ты не выдержишь такое каждый день, через неделю переродишься в кисель, — я фыркаю, а сама обкатываю мысль про «не срослись».

Кажется, всё наоборот.

Я уж точно вросла куда-то, куда не должна была.

— Я выносливая, — заявляет куча из полотенец, когда-то бывшая Лизкой. — Ты меня недооцениваешь.

— Тогда сходи за водой, — коварно говорю я, и Лизаветта горестно стонет.

На горизонте уже маячит подписание долгожданного контракта, того, с которого всё началось и которым закончится. Вздымается шёлковая белая пыль, задувает корёжащий ветер и грохочет, грохочет неслышимый миру гром.

Мне хочется быть настолько драматичной, чтобы реальность начала казаться фильмом.

И тогда у неё, непременно, будет счастливый конец.

Глава 31: Трещины за стеклом

Октябрь создан для расставаний. Всё умирает вокруг, заканчивает очередной круг жизненного цикла, приглашает уснуть с ним до весны — коварный до мозга костей. Ведь в марте, когда сойдёт снег и ручьи побегут с холмов, проснётся уже кто-то другой. Не мы.

Сегодня спросонья я споткнулась во дворе и рассадила коленку о камень, не очень больно, но обидно. Уселась на газон, разглядывая стёсанную ранку и мгновенно перенеслась в детские воспоминания. Почему-то мама никогда меня не жалела, когда я прибегала с такими травмами. Только недоумевала, в кого я такая неуклюжая. Прибегать я в итоге перестала, а неуклюжесть всё ещё со мной.

Шестилетняя я стоит перед глазами. Она знает о жизни всё — нельзя не позавидовать этой непрошибаемой уверенности. Когда твой мир размером с почтовую марку, в нём трудно запутаться.

Например, она точно знает, что такое любовь. Любовь — это когда тебя жалеют, если больно, покупают два мороженых сразу и не ругают за разбитую чашку. Это цветные леденцы в прозрачном пакетике, носки со смешными котами и столько наклеек, что хватит обклеить весь дом. Это быстрый поцелуй в макушку перед сном и гордость в голосе, когда речь заходит о тебе.

Это то, чего катастрофически мало, с бисеринку.

Тут мы с ней сходимся во мнениях.

Я дёргаю плечом, прогоняя зрак прошлого, откидываю голову назад и смотрю в прозрачное чистое небо, пока совсем по-летнему горячее солнце ползёт по земле и плечам. В такую погоду грешно страдать о чём-то большем, чем порванный ремешок босоножки.

Лариса Васильевна мелькает в окне, вроде бы занятая своими бесчисленными делами, но я знаю — приглядывает. С ней так запросто обо всём не поговоришь, шутки не пошутишь, но в её присутствии жизнь перестаёт быть запутанной и неустойчивой. Мне нравится это чувство.

Во дворе и доме всё как-то притихло, затаилось. Даже ветер колышет ветки беззвучно.

Мы ждём вечера.

С каждым часом узел в моём животе стягивается всё сильнее.

— Едет?

— Едет!

Все на ушах, даже Арт перебирает сцепленные в замок пальцы — видать, сходит с ума от беспокойства. Казалось бы, ну мне какое дело, чужая компания, чужие заботы, ан нет. Тоже заразилась бациллой тревожности и сползла на самый краешек кресла, прислушиваясь к разговорам.

Полночь давно минула. Макса ждали двумя часами ранее, но переговоры затянулись, и теперь все наперебой высказывали мнения, почему. Сам он ничего сообщать не пожелал, лишь скинул Кикиру короткое: «Скоро будем», имея в виду себя и Федю-водителя, единственного сопровождающего из числа ближнего круга. Лизка, которая здесь уже прописалась, хватает меня за плечи и раскачивает из стороны в сторону, от волнения похожая на ребёнка перед утренником. В стороне заламывает руки Валера, которому пришлось отослать помощниц и тащить непосильный груз ответственности за мой презентабельный вид самостоятельно.

Внезапно появляется ещё одно растерянное лицо в деловом костюме, Рита, которую я смутно припоминаю по «Лондону» — а скорее не припоминаю, а просто догадываюсь, что это она, по чужим приветствиям и вопросам. Холёная девушка со строгим лицом и плотно сжатыми губами, в которых читается характер. Кикир немедленно начинает вокруг неё увиваться, и я мысленно фыркаю — не в этой жизни, дружок. Моё недоумение по поводу её присутствия немного рассеивается, когда выясняется, что штатный фотограф на прошлой неделе неудачно съехал по чёрной трассе в Красной поляне. Цветовой каламбур приводит Кикира в бешеный восторг. «Небось, ещё и синий был», — говорит он, крайне довольный собой и немедленно косится в сторону Риты, ждёт реакции. Та вздыхает с такой мукой, что я сочувственно подливаю ей в стакан с тающим льдом.

Странно понимать, что прямо сейчас завершается история, ради которой я здесь. Единственная причина, по которой я не дома в собственной кроватке, ощущения от которой уже забыла. Все присутствующие пытаются вести себя, как обычно, но то и дело замирают, прислушиваясь к звукам снаружи дома. От этого контракта зависит так много, его вынашивали и выглаживали, вон, даже супругу организовали для подмасливания принципиального партнёра. И сегодня всё решится. Скорее всего, уже решилось — и от этого накрывает чувство нереальности, будто наша комната и люди в ней существует в отдельном измерении, непроницаемом для обычного мира и его новостей.

Кикир столь ожесточённо щёлкает суставами, что получает по рукам от Арта. Я не могу сдержать хохота при виде выпученных глаз Лизаветты, не ждавшей такой активности от нашего мистера Невозмутимость. Рита прыскает в кулак и неожиданно похлопывает Кикира по плечу, вроде бы утешая. Мы переглядываемся с Валерой, тот подмигивает и стекает по спинке дивана, чтобы тут же вскочить, неспособный и секунды провести в покое.