Ева Ночь – Вверх тормашками в наоборот (страница 24)

— Как она тебя, а? — восхищалась толпа, прицокивала языками, прищёлкивала пальцами.

— Молодец! Наша девка! — хорошо хоть не каждый счёл своим долгом по плечу меня похлопать. Ручищи-то у них… правильные.

— Ужинать пора. Дела подождут.

И толпа начала рассасываться. Я только глазами моргала: разводились костры, быстро, умело, в воздухе запахло вкусным. Солнце садилось, валилось нехотя за горные пики.

Откуда-то пришли коровы, погоняемые какими-то зелеными страшилами. Геллан сказал, что это деревуны. Мясные коровы были похожи размерами на слонов — огромные неповоротливые туши с маленькими головами, молочные — резвые, пакостные, как меданы, с широко расставленными в разные стороны рогами и огромным выменем с восемью сосками. Доили их меданы. По-моему, эти брыкухи никого больше и не слушались…

Я что-то ела, пила вкусное-вкусное парное молоко — густое, жирное, как жидкая сметана, но сладкое, как растаявшее мороженое…

В свете костров мир вокруг казался нереальным, потусторонним. Головы медан и их мужчин — яркие мазки на вечерней палитре: перемешанные, вспыхивающие, хаотичные.

Не пойми откуда полились звуки музыки, словно кто-то перебирал струны и нажимал на клавиши где-то там, в тёмном небе — тягуче, старинно, немного монотонно. А затем мужчины запели. Как менестрели в дремучем средневековье. Не знаю, не была, не видела, но ощущение — такое. От этих одежд из кожи, с плащами да узкими штанами. От камней драгоценных, что в свете костра уже не казались такими кричащими и безвкусными…

Пели они, как ангелы: по-неземному красиво, на несколько голосов, отчего казалось, что музыка везде: в воздухе, костре, голове, сердце… Пели они о дальних странствиях, драконах и воинах, коварстве и любви. Пели о подвигах во имя правды и чести, о битвах кровавых и мужах великих… И что-то такое смутное ворочалось у меня внутри, как большой шар, в котором появлялись и исчезали образы, тянулась нить из каких-то глубин, куда я хотела, но боялась заглянуть…

После еды и песен меня разморило, хотелось лечь на землю, обняться с травой и спать долго-долго… Но противный Геллан усадил меня на Савра, и мы отправились в обратный путь. Я уже ничего не боялась: ни полумрака, ни дороги в облаках. После всего пережитого страх ушёл куда-то далеко, растворился, растаял, уполз поискать другие, менее стойкие души…

Как мы добрались до замка, я не помнила. Кто куда и кого нёс — догадываюсь. Помню его руки, заботливо снимающие сапоги с ног и укрывающие тёплым одеялом. А дальше — провал. Долгожданный и счастливый: я пережила этот день! И какая разница, что будет завтра…

Глава 21. Тайные планы на проклятых камнях. Лерран

Ночь упала плащом странника: простым, неприметным, плотным. Без звёзд-украшений, без диска Луны. Влажная духота согревала, но не давала дышать полной грудью. Он слышал, как ворочаются тучи — неповоротливые изменчивые монстры на сносях, готовые разродиться проливным дождём. Но ещё рано, ещё не сейчас…

Он не любил ночь, хотя она давала ему время для раздумий и манёвра. Его раздражали звёзды — их нельзя достать и пощупать, а ему нравилось ощущать весомую тяжесть в ладони, видеть, осязать, чувствовать материальность. Поэтому он и верил только в то, что реально. Любовь, высокие чувства, душа — удел поэтов да экзальтированных дев. Мягкая плоть, восторженные глаза, восхищение — цепь, которую можно намотать на кулак, чтобы притянуть, приворожить, заставить делать так, как нравится ему. Так, как хочет он.

Даже в юности он был лишён многих иллюзий. А от тех, что прилипали на короткое время, научился избавляться безжалостно, без колебаний и сомнений. Есть только цели и способы их достижения. Поэтому он не мечтал, а ставил задачу и добивался своего.

У него было всё, чтобы притягивать, сулить, ничего не обещая на словах, очаровывать и манипулировать. Голос, улыбка, красивое лицо, открытый взгляд — товар, который продаётся легче, а раскупается охотнее, чем украшения и наряды. Очарование нельзя пощупать, зато можно ощутить. Какая разница, как это называется и откуда берется? Главное — это работает на него и позволяет получать желаемое.

Ночь дышала звуками, охала далёким эхом, сопела простужено и прятала глаза хищников. Он ждал, как и они. Терпеливо и почти без азарта: зачем тратить энергию, если жертва всё равно подойдёт близко, и останется только ударить лапой, чтобы ухватить кусок плоти.

Воздух дрогнул почти незаметно, пошевелил онемевшими пальцами, но он почувствовал неуловимое движение, как зверь чует приближение добычи.

— Ты опоздала. — сказал тихо, без эмоций, не оборачиваясь.

Он мог позволить маленькую роскошь — стоять спиной. У жертвы слишком много страха и мало сил, чтобы осмелиться ударить или хотя бы попытаться поступить безрассудно. Впрочем, он всё равно успел бы повернуться и выпустить когти первым.

В его голосе, ровном и спокойном — он знал — жертва слышит угрозу. Пусть слышит: это её право и её слабость.

— Я не могла раньше. В замке неспокойно, все взбудоражены: ухайла прорвалась из Потусторонности, сверкающий стило пробил обеденный стол… И властитель вернулся поздно.

Он широко улыбнулся — хищно, с наслаждением. Она все равно не видит, поэтому можно ненадолго выпустить демона-триумфатора из себя.

— Рассказывай. — полуобернувшись, искоса посмотрел на жалкую фигуру, закутанную в длинный плащ с капюшоном, который скрывал лицо. В этом и нужды-то не было: ночная гостья так низко склонила голову, что в темноте вообще нельзя понять, есть ли у неё голова…

— Что ты хочешь узнать, динн?

Он почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки. Непроизвольно, инстинктивно, и это слегка разозлило: ему нравилось контролировать свои тело и эмоции, инстинкты и порывы.

— Что за небесный груз приволок вчера ночью твой властительный выродок? — положил слова ровно, как идеальное полотно, без раздражения и злости. Пальцы расслабились и разжались — горячие, послушные, гибкие.

— Девчонка, динн. Любопытная, живая, чужая… Вряд ли она тот самый груз. Но это единственное, что появилось в замке прошлой ночью.

— Девчонка? — он почувствовал, как смялась ткань голоса, пошла заломами иронии, морщинами сарказма. Но можно больше не сдерживать себя — зачем?

— И что есть у этой девчонки? Сила, способная разрушить и уничтожить? Ловкость, которую не переиграть? Оружие, перед которым рухнет на колени Зеосс?

Фигура покачала головой, но в темноте почти не видно движений. Только колебание воздуха даёт ему зрение даже в почти кромешной тьме.

— Ничего этого нет. Обычная, лет четырнадцать-шестнадцать. Коса до пояса да любопытство из всех щелей. Одета, как мальчишка… была. Уже в платье — и на вид теперь больше похожа на девушку из властительных семей. Плачет, пугается, путается. Смотрит в отражатели. Вытянула ухайлу, но нежиль убил властитель, а она лишь тряслась да боялась.

Ему хотелось хохотать. Смачно, громко, пока не брызнут слёзы. О, как он будет наслаждаться, наблюдая за лицом Пиррии! Он продлит удовольствие: расскажет обо всём медленно, с паузами, чтобы не пропустить ни единой гримасы, ни единой смены настроения! Бедная повёрнутая огненная сайна. И за это она скандалила в ночи с малахольным выродком?

Девчонка. Сегодня есть — завтра нет. Лучше не выпускать из виду, но и торопиться не стоит.

— Ступай прочь. И следи за девчонкой внимательно. Будешь приходить через ночь, сюда же.

Он слегка прикоснулся пальцами к подбородку пришелицы. Почувствовал дрожь и улыбнулся. Запустил руку под капюшон и провёл ладонью по щеке. Мягкой, нежной, тёплой. Она задрожала всем телом и невольно пискнула. Сдавленно, приглушённо, жалко. Он отослал её — она могла уйти, но не посмела, подавленная его рукой, невесомой лаской, которая казалась ей каменной плитой необъятных размеров.

— Через ночь. Здесь же. — повторил спокойно, даже не пытаясь надавить. — Или ты знаешь, что случится.

Она сделала шаг назад. Ладонь заскользила и упала, освободив жертву. Он услышал, как быстро зашуршала одежда, заколебался воздух, потревоженный лёгкой, почти воздушной поступью. Уходила быстро, как только могла, но не смела бежать, чтобы не оказаться в его когтях ещё раз за малодушие и для урока.

Он отвернулся. Шагал неспешно, впечатывая сапоги в каменный пол. Незачем двигаться легко и бесшумно. Умел, но не любил делать так. Куда приятнее слышать твёрдую поступь, уверенный шаг, слышать, как камень отзывается на тяжесть ног — гулко, с легким шарканьем, с медленной оттяжкой…

Здесь он хозяин, и можно отбросить личину, как грязную использованную одежду. Сколько их? Не сосчитать. Но каждый раз он доставал новую, ибо хорошо помнил выемки. Не нужно подгонять, примерять, привыкать. Чистые маски, созданные непревзойдённым искусством лицедея вживаться в роль так, чтобы верили: он настоящий, такой и есть. Никто не догадывался о маленьком секрете: он уже и сам не знал, какой он, где заканчивается театр, а где начинается настоящая жизнь Леррана.

Он мог пройтись по этим коридорам с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись, не зацепившись плащом за угол или плечом — за стену. Знакомое место, изученный маршрут. Путь знают не только ноги, но и все чувства, которые у него есть. Ослепнув, оглохнув, перестав обонять и ощущать, он смог бы приползти сюда и найти неказистую дверцу, полностью слившуюся с неровной стеной.