Ева Мелоди – Проданная монстру (страница 4)
– Нет, – всхлипываю умоляюще.
– Нельзя…
Но я продолжаю прижиматься губами и внезапно чувствую, как язык Давида проникает вглубь моего рта. Откидываю голову, пальцами цепляюсь за широкие плечи. Я видела в кино как люди целуются, но не думала какой силы эмоции обрушиваются при этом… Оглушающие, невероятно сильные. Меня колотит, внутри разливается жар…
– Подонок! Грязная маленькая сучка, мрази!
Оскорбления, рассекают тишину дома, мы буквально отшатываемся друг от друга. Я едва не падаю, отбегаю в сторону, обхватываю руками лицо, чувствуя, как оно горит.
– Иди сюда мерзавка, строящая из себя святошу! – продолжает осыпать меня оскорблениями сестра.
– Марго, перестань, хватит, – когда убираю ладони от лица то вижу, как Давид держит Марго, чтобы та не набросилась на меня.
– Успокойся, – произносит холодным, – я все сейчас объясню.
– Да уж, не сомневаюсь! Вот только дуру из меня сделать не получится. Не надейся! Ты теперь у меня в руках, дружок, если что и заяву накатаю, сядешь.
Меня охватывает ступор от ужаса. Она это серьезно? Так злится, что готова подвергнуть такому собственного жениха? Оскорблений, брани и грязи из Марго выливается так много, что невозможно слушать. На крики сбежались все домочадцы, отец, мать, бабушка, дядя и тетя, и еще дальние родственники отца – как раз приехавшие погостить. Меня тошнило от ужаса и стыда, что вывернули все так… словно мы делали нечто постыдное, грязное. Но для меня это не было таким. Я любила… Я хотела крикнуть это сестре в лицо.
На следующий день, утром, отец повез меня к психологу, что было ужасно унизительно. Он не проронил ни слова за всю дорогу. Это было красноречивее чем оскорбления для меня. Потому что только папа понимал меня хоть немного в этой семье. Маминой любимицей всегда была Марго. Как и остальных родственников… Ночью на весь дом раздавались отголоски скандала – Давид и Марго продолжали выяснение отношений. Пока под утро не хлопнула входная дверь.
Итак, мы с папой уехали к врачу, остальные родственники отправились на экскурсию, которую оплатили заранее, до самой ночи они гуляли по городу и осматривали достопримечательности. Дома оставались лишь мама и сестра.
Первоначальная версия – ограбление. Маму застрелили, она умерла на месте. Марго же получила выстрел в голову, но сквозной – много крови, но зато жива осталась. Она сильнее пострадала от удара головой при падении, нежели от пули и пролежала две недели в коме. В больнице выяснилось, что она беременна… Чудом сестра не потеряла ребенка, но после произошедшего очень изменилась.
Позже следователи пришли к выводу, что это лишь имитация. Пропало несколько драгоценностей что лежали на виду, но сейфы в кабинете отца и в спальне родителей остались нетронутыми. Оружие, из которого была убита мама, нашли у Давида в машине. Алиби у него не было. Ни у кого не осталось сомнений в том, что это он совершил, из ярости, после скандала. Все родственники на суде свидетельствовали, какими оскорблениями осыпала его Марго. Про то что все началось из-за меня никто не заговаривал, родители молчали, Давид тоже. Но это только сильнее мучило меня. Я чувствовала себя виноватой. И в то же время не могла поверить, что Давид сделал такое. Зачем? Даже если бы Марго его бросила… Он не был охотником за деньгами, он сам из очень богатой семьи. У него, пожалуй, даже больше денег и связей.
И в то же время я умирала от чувства вины. Я первая поцеловала его. Мужчину моей сестры. Я испортила их отношения. Может если бы ничего не было, мы бы с отцом были дома… И нападения бы не случилось. Или мы бы тоже погибли. Эти мысли отравляли мою жизнь, а Инга, которая взяла на себя роль главной в семье, после того как мамы не стало, не уставала сыпать соль на мои раны…
Глава 3
– Я ничего не помню… – произношу, вырвавшись наконец из плена воспоминаний. – И не буду обсуждать с тобой ничего, кроме моментов, которые уже озвучила!
«Лгунья», – написано на лице Бахрамова. Оно темнеет. Я его разозлила? Черт, мой визит совсем не для этого… Я должна наоборот, быть с ним дружелюбной, милой. Но как же это трудно, когда тебя колотит от одного лишь взгляда…
– Значит, не помнишь? Я для тебя – абсолютно белое пятно? Этого следовало ожидать. С твоей любовью к психоаналитикам… Точнее твоих родителей, они обожали таскать тебя к ним.
– Я не хочу ссориться, Давид, – говорю торопливо, облизывая пересохшие губы. – Я допускаю что ты невиновен, честно. Ты прав и в том, что я много денег отнесла к мозгоправам, сделала все, чтобы забыть то страшное событие. Разве можно меня винить за это? Но давай уже перейдем к сути моего визита? Я уверена, тебе он неприятен, как и мне. Я здесь ради племянницы, маленькой девочки, которая не знает тебя…
– И только?
– И ради отца, который перенес два инфаркта. Не трогай нашу семью, умоляю. Ведь это не мы тебя посадили…
– В этом ошибаешься.
– Что?
– Твоя семья не просто приложила руку, они сделали все возможное, чтобы мне дали пожизненное, – усмехается Бахрамов. Правда, я не знаю пока, кто конкретно. Занимаюсь как раз этим. Как и расследованием гибели твоей матери. Я все вытащу наружу, Эрика.
– Нет! Только не это! Ты что, хочешь, чтобы наши имена снова полоскали? – прихожу в ужас.
Давид смотрит на меня, на его лице написана ярость.
– Неужели тебе все равно, кто убил твою мать, Эрика? Они тебе что, лоботомию провели? Хотя, мне плевать. Даже если так. Ты не помешаешь мне сделать то, что я решил. Не можешь повлиять на это. Все что ты можешь – это прийти сюда, с влажным блеском на губах, вызывая тем самым в моей голове самые пошлые фантазии, надеясь, что это заставит меня плясать под твою дудку. Как я понимаю, расчет на то, что я недавно вышел из тюрьмы? Что голодный до баб? Чтож, это правда. Я голоден. И возможно…
Давид вдруг резко встает с дивана, направляясь ко мне, а я испуганно пячусь назад, пока не прижимаюсь спиной к стеклянным дверям. Конечно, они и не думают открываться…
– Что? у меня и в мыслях не было… – шепчу, срывающимся голосом.
Меня охватывает жар от его слов, и от близости, от подавляющей мужской энергетики. Лихорадочно пытаюсь понять, зачем Давид делает все это. Чего добивается. Унизить, оскорбить, или показать, что неравнодушен ко мне в физическом смысле? В любом случае, это унизительно, больно…
– Так ты пришла сюда по собственной воле, или… – обрывает фразу на полуслове Бахрамов.
Вижу, что по моему лицу он уже прочитал ответ.
– Ясно. Инга, да? Ее идея? Она тогда больше всех визжала о том, что я больной извращенец. Но мы оба знаем, что это не так, верно?
Бахрамов стоит вплотную, не касаясь, но ощущение что меня каменная плита придавила. Его мощь, жар, запах дорогого парфюма и виски, все это будто сковывает меня плотной оболочкой, почти лишая кислорода.
– Пожалуйста, не трогай Николь… – меня колотит от паники, я уже мало что соображаю, пытаюсь вспомнить за чем я здесь, и ухватиться за это как за соломинку. Боже, какая я жалкая.
– Почему я должен отказываться от общения со своим ребенком? – спокойно задает вопрос Давид. Вот у него, уверена, даже пульс не участился. А я… на грани обморока. Только не хватает упасть к его ногам…
– Твой образ жизни… Ты не женат, у тебя нет постоянной подруги даже. Разве хорошо будет с тобой маленькой девочке? Ты можешь иногда общаться с ней. Я могу… приводить ее.
Прячу глаза, опускаю голову, уставившись на дорогие начищенные до блеска мужские ботинки. И вдруг моего подбородка касается его рука. Дергаюсь, как от ожога, но Давид не отпускает. Заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.
– Как ты щедра. Значит, проблема в том, что я не женат? – усмехается мне в лицо. – Но разве это сложно?
– На что ты намекаешь? Ты собираешься… у тебя есть… невеста? – спрашиваю заплетающимся языком.
– Нет пока. Но кажется, у меня начинает вырисовываться кое-какой план… Сейчас мы не будем обсуждать ребенка, Эрика. Вернемся к нашим баранам. Что у тебя есть, что ты пришла предложить мне? Я остался до мозга костей человеком бизнеса, хоть и отсидел прилично. Так давай торговаться. Про Николь не идет речи. Но фирму ты можешь спасти. Два инфаркта вещь серьезная. Волновать твоего отца, почти равно убить его. Так что я, пожалуй, пойду на уступки. Но и ты должна пойти навстречу. Так что ты готова предложить?
Бахрамов отпускает мое лицо, поворачивается спиной и снова идет к дивану. Наблюдаю как он наливает себе виски. Не торопясь снова обернуться ко мне. И я благодарна за эту передышку. Иначе точно был бы обморок. Ох, хоть бы это быстрее закончилось!
– Все что угодно! – выпаливаю в сердцах.
Это вырывается спонтанно, Давид умело манипулирует моим сознанием, его слова про отца болью отдаются в висках, нагнетают ужас, рисуют страшные картины. Папа сейчас очень слаб, едва оправился после приступа, врачи у нас на быстром дозвоне. Про фирму мы ему запрещаем говорить, уверяем что все хорошо, но ему нельзя сейчас о делах думать. Но все это временная мера. Если Давид устроит что-то, в момент, когда мы на грани банкротства…
– Ммм, что угодно. Как это вкусно звучит, Эрика. Очень вкусно. Но я, пожалуй, откажусь.
Давид опускается на диван, вальяжный, равнодушный. Выливает в себя виски, достает сигару и глубоко затягивается. Дым подтягивается в мою сторону. Почти не дышу, боясь закашляться. Ненавижу дым от сигарет. От нарочитого пренебрежения чувствую себя отвратительно пошлой. Вспыхиваю от обиды, за то что он так ведет себя со мной. Хочется подлететь к нему, дать по лицу. Я даже делаю шаг вперед. Ладони сжимаются в кулаки, ногти впиваются в плоть.