Выбор
Современная сексуальность является не выражением грубой языческой энергии, высвобожденной аморальными поп-культурами, а скорее вектором ряда социальных факторов, которые подрывают ценности, вдохновлявшие на борьбу за сексуальное освобождение. Сексуальность стала областью психологических социальных техник, технологии и потребительского рынка, объединенных тем, что они создают грамматику свободы, которая формирует желание и межличностные отношения и превращает их в чистый вопрос индивидуального выбора. Выбор — будь то сексуальный, потребительский или эмоциональный — является основным мотивом, в соответствии с которым организуются архетип личности и волеизъявление в либеральных политических системах. Обладать модернистским или постмодернистским архетипом личности значит осуществлять выбор и расширять субъективный опыт в процессе выбора.
Выбор — это троп самости, связывающий свободу с экономической и эмоциональной сферами, это основная модальность субъективности в потребительской и сексуальной сферах. Выбор содержит два отдельных понятия: одно относится к предложению товаров, а именно того, что объективно существует в большом количестве (например, «этот супермаркет предлагает большой выбор свежих органических овощей»), в то время как второе затрагивает свойство субъективности, когда человек, столкнувшись с предоставленными ему возможностями, принимает решение, также называемое выбором (как, например, в утверждении «она сделала правильный выбор»). Таким образом, выбор выражает и определенную организацию окружающего мира, представляющую собой широкий перечень разнообразных возможностей, с которыми субъект сталкивается прямым и непосредственным образом, и организацию воли в нуждах, эмоциях и желаниях. Воля выбора — это особый вид продуманной воли, обращенной к миру, по структуре своей похожему на рынок, то есть на комплекс богатых возможностей, которыми субъект должен воспользоваться и выбрать то, что удовлетворит его потребности и приумножит его благосостояние, удовольствие или прибыль. С точки зрения социологии культуры выбор представляет собой наилучший способ понять, как грандиозная структура рынка преобразуется в когнитивные и эмоциональные характеристики поведения. Отдельно взятая воля, обусловленная культурой выбора, значительно изменилась под влиянием технологии и культуры потребления, вынуждая нас задавать социологические вопросы о взаимосвязи между экономикой желания и традиционными социальными структурами.
Эта книга рассматривает следующую линию аргументации: под эгидой сексуальной свободы гетеросексуальные отношения приняли форму рынка — непосредственного столкновения эмоционального и сексуального предложения с эмоциональным и сексуальным спросом41. И предложение, и спрос в значительной степени опосредованы объектами и пространствами потребления, а также технологией (глава 2). Сексуальные контакты, организованные, как рынок, воспринимаются одновременно как решимость и неуверенность. Позволяя индивидам самим договариваться об условиях их отношений лишь с очень ограниченным набором правил или запретов, эта рыночная форма создает широко распространенную и всепроникающую когнитивную и эмоциональную неопределенность (глава 3). Понятие «рынок» здесь не просто экономическая метафора, а социальная форма, которую принимают сексуальные контакты, обусловленные интернет-технологиями и потребительской культурой. Когда люди встречаются на открытом рынке, они взаимодействуют друг с другом напрямую, без каких-либо человеческих посредников или с их незначительным количеством, они делают это с помощью технологий, направленных на повышение эффективности поиска партнера, они делают это с помощью сценариев товарообмена, оценки эффективности затрачиваемого времени, гедонистического расчета и сравнительного мышления, характерных для развитого капиталистического обмена. Рынок является открытым в том смысле, что это социальная форма, управляемая спросом и предложением, которые сами структурированы социальными сетями и социальным положением участников. Сексуальный обмен, происходящий на рынке, ставит женщин в двусмысленное положение: они одновременно наделены властью своей сексуальности и унижены ей (см. главу 4), и эта двусмысленность указывает на то, как потребительский капитализм осуществляется благодаря расширению прав и возможностей. Переплетение сексуальной свободы, потребительской культуры, технологии и все еще мощного мужского господства на сексуальной арене подрывает возможность подписания и оформления того, что было основной социальной формой, принятой и на рынке, и в браке, а именно договора (глава 5). Уход из отношений, неспособность или нежелание вступать в отношения, переход от одних отношений к другим — то, что я называю «отсутствием любви», — являются неотъемлемой частью этой новой рыночной формы сексуальных отношений. Эти трудности и неопределенность распространяются и на сам институт брака (глава 6). Отсутствие любви — это основной показатель новой формы субъективности, в которой выбор осуществляется как в позитивном ключе (желая чего-то), так и в негативном (многократно избегая или отвергая отношения, будучи слишком обескураженным противоречивостью своих желаний, стремясь накопить так много опыта, что выбор теряет свою эмоциональную и когнитивную значимость, или многократно разрушая отношения, таким образом самоутверждаясь и отстаивая свою независимость). Следовательно, отсутствие любви — это одновременно и форма субъективности (кто мы и как мы себя ведем), и социальный процесс, отражающий серьезное влияние капитализма на социальные отношения. Как убедительно доказали социологи Вольфганг Стрик и Йенс Беккерт, капитализм преобразует социальную деятельность и, можно добавить, социальные настроения42.
В «Войне и мире» Пьер Безухов встречается с князем Андреем, который расспрашивает его: «Ну, что ж, ты решился наконец на что-нибудь? Кавалергард ты будешь или дипломат?» — спрашивает князь Андрей после минутного молчания. Выбор в его формулировке — это альтернатива между двумя однозначными вариантами, известными и тому, кто должен сделать выбор, и стороннему наблюдателю. Это действие, которое имеет четкие границы: выбрать один вариант значит обязательно исключить другой. Более того, вопрос князя Андрея предполагает то, о чем заявляли многие экономисты и психологи, а именно: выбор — это вопрос личных предпочтений и осведомленности. Для выбора профессии Пьеру нужно просто применить свои (универсальные) знания и иерархизировать свои собственные предпочтения, чтобы понять, предпочитает ли он искусство войны или искусство дипломатии, — два лаконичных и четко разграниченных варианта. Начиная с конца XIX века социологи оспаривают этот взгляд на человеческую деятельность, утверждая, что люди являются рабами привычки и законопослушания, а не сторонниками самостоятельного осознанного решения. Как язвительно заметил Джеймс Дюсенберри, «экономика всецело посвящена тому, как люди делают выбор; а социология — тому, что у них нет никакого выбора»43. Однако социологи, возможно, упустили из виду то, что неосознанно уловили экономисты и психологи: капитализм превратил многие сферы общественной жизни в рынки, а социальную деятельность — в рефлексивный выбор и принятие решений, и этот выбор стал новой и важнейшей социальной формой, посредством которой и в которой современная субъективность понимает и реализует себя в большинстве или во всех аспектах своей жизни44. Можно без преувеличения сказать, что современный человек взрослеет, проявляя свою способность участвовать в осознанном акте выбора большого разнообразия объектов: его предпочтения в одежде или музыкальные вкусы, высшее образование и профессия, количество сексуальных партнеров и их пол, даже его собственный пол, его близкие друзья и знакомые — все это «выбрано» и является результатом рефлексивно контролируемых актов осознанного решения. Обеспокоенные тем, что поддержка идеи выбора будет наивным и волюнтаристским одобрением рационального действия, социологи отвергли и полностью упустили тот факт, что выбор стал не только аспектом субъективности, но и способом институционализации действия. Вместо этого социологи упорно рассматривали выбор как опору идеологии капитализма, как ложную эпистемологическую предпосылку экономики, как флагман либерализма, как биографическую иллюзию, порожденную психологическими науками, или как основную культурную структуру потребительского желания. Точка зрения, предложенная здесь, иная: хотя социология накопила неоспоримое количество данных, свидетельствующих о том, что классовые и гендерные ограничения управляют выбором и структурируют его изнутри, непреложным остается тот факт, что выбор, иллюзорный или нет, является основным способом для современного человека взаимодействовать со своим социальным окружением и со своим собственным «я». Выбор структурирует способы социальной разборчивости. Например, «зрелая и здоровая личность» — это та, которая развивает способность делать эмоционально зрелый и подлинный выбор, избегать навязчивого, зависимого поведения и превратить их в свободно избранную, осознанную, самосознательную эмоциональность. Феминизм представляет собой политику выбора. Стефани Мейер, автор всемирно известного сериала «Сумерки», лаконично говорит об этом на своем официальном сайте: «Основа феминизма заключается в следующем: в возможности выбирать. Суть антифеминизма, наоборот, в указании женщине на то, что она не может делать чего-либо просто потому, что она женщина, и в лишении ее права выбора именно из-за ее гендера»45. Pro-choice («За выбор») — является даже названием одной из самых важных ветвей феминистского движения. Потребительская культура небезосновательно считается точкой опоры современной идентичности, и мы можем почти однозначно утверждать, что она основана на непрестанной практике сравнения и выбора. Даже если выбор на практике ограничен и предопределен, непреложным остается тот факт, что значительная часть современных людей проживает и стилизует свою жизнь в соответствии с собственным субъективным выбором. Этот факт существенно меняет то, каким образом люди формируют и переживают свою собственную субъективность. Следовательно, выбор является главным культурным сценарием современного человека. И раз выбор стал главным вектором субъективности в различных институтах брака, труда, потребления или политики — психологической силой, заставляющей людей вступать в эти институты и ощущать себя их частью, — он должен стать категорией, достойной социологического исследования, самостоятельной формой деятельности, пронизанной культурными ценностями, наиболее заметными из которых являются «свобода» и «независимость». Свобода, превращенная в институт, порождает псевдобесконечную совокупность возможностей в сфере потребления, идей, вкусов и отношений и заставляет личность осуществлять свое самоопределение и официально заявлять о нем посредством бесчисленных актов выбора, которые имеют различные четко выраженные когнитивные и эмоциональные стили (например, выбор партнера или выбор карьеры теперь влекут за собой различные когнитивные стратегии). Таким образом, выбор — это не только широко распространенная идеология, как хорошо показала нам Рената Салекл46, но и реальное конкретное последствие институционализации независимости в большинстве социальных институтов (образование, торговля, законодательство, потребительский рынок) и в политических движениях (феминизм, права геев, права трансгендеров). Выбор — это практическое отношение человека к самому себе, когда он стремится жить в соответствии со своей «истинной» и «идеальной» сущностью, переступая границы и преодолевая детерминизм класса, возраста или пола (получая высшее образование, подвергаясь косметической хирургии, меняя свою половую принадлежность).
