Ева Чейз – Стеклянный дом (страница 37)
– В окно подул ветер. Сухая кора п-просто разгорелась, – заикаясь, бормочу я, а потом опускаю взгляд и жду, что она сейчас начнет кричать.
Но Большая Рита не кричит. Она стоит в дверях целую вечность, а потом медленно подходит и обнимает меня, уткнувшись подбородком мне в макушку. От нее пахнет малышкой. Чем-то хорошим. А от меня дымом. И я вдруг понимаю, что от меня всегда будет пахнуть дымом.
– Прости. – Я начинаю плакать и беспрерывно извиняться, но слезы не смоют копоть со стекла и привкус гари с языка, не превратят меня в хорошую девочку. Теперь она точно от нас уйдет.
– Гера. – Она отстраняется, держа меня за плечи. Ее пальцы вжимаются в мои мерзкие пухлые руки. – Ты думаешь, что Дот с Этель погибнут от легкого дымка? Они не настолько хилые. А копоть ототрем тряпочкой с уксусом. Эй, посмотри на меня. – Я медленно поднимаю взгляд, осмелившись поверить, что все будет хорошо. – Зачем, Гера? Зачем ты подожгла веточки? – спрашивает она, как будто это важнее, чем все остальное. Важнее, чем сам костер.
Но я не знаю, как объяснить желание, которое появилось у меня этой ночью, когда я услышала, как мама с Доном ругаются, и продолжило расти утром, когда я увидела синяк на мамином лице. А потом это желание стало сильнее меня.
– Ты ведь могла устроить настоящий пожар. Спалить весь дом. – Рита умолкает. В ее глазах мелькает испуганное выражение. – Ты этого хотела?
– Нет. – Я смотрю на пустой стакан, лежащий на коврике. Капли пролитой воды поблескивают на ворсинках, как бусинки, и мне хочется собрать их на нитку и подарить Большой Рите, чтобы все исправить.
Она говорит:
– Ты уверена?
И от ее тона я сама начинаю сомневаться, поэтому ничего не говорю.
– А в Лондоне? – Ее голос звучит странно и хрипло. – Это ты устроила пожар, Гера? – Взгляд ее больших песочно-карих глаз скользит по моему лицу.
Я подумываю соврать, но ведь это Большая Рита. Поэтому я шепчу:
– Я думала, что все уже погасло.
Она делает резкий вдох. Птицы на деревьях за открытым окном начинают трещать, и этот звук похож на медленные аплодисменты, которые все ускоряются с каждой секундой. Через некоторое время Рита говорит:
– То, что ты сказала мне, очень серьезно. Меня это тревожит.
– Я больше так не буду. – Кажется, она мне тоже не верит.
– Расскажи мне, что случилось. В ту ночь в Лондоне.
Я поджимаю губы. На языке скопилось слишком много чувств. У них разный вкус, но у всех плохой.
– Ты расскажешь маме?
Между ее бровями появляется неуверенная складочка.
– Я должна.
– Не надо, Большая Рита. Пожалуйста.
– Просто расскажи, что случилось.
Я вдруг чувствую, что говорить правду проще, чем врать. Как будто, если я все расскажу, мои тревоги перепрыгнут с меня на Большую Риту, как вши.
– Все спали, и… и я прокралась на первый этаж, чтобы чем-нибудь перекусить.
Она почти улыбается:
– Ясно.
– Эти круглые розовые вафли. Я только ради них спустилась. Хотела съесть их одна в темноте.
Рита кивает, как будто это ей и так известно.
– Как ты разожгла огонь?
Этот вопрос вонзается в меня как игла. Я вздрагиваю всем телом.
– Я просто прижала краешек шторы к лампочке, чтобы посмотреть, что будет. И тут же затушила тлеющие нитки пальцами.
Она наклоняет голову набок и смотрит на меня сосредоточенно, как на кроссворды в газете.
– Было больно, наверное?
– Зато я перестала чувствовать все остальное. Для этого я и… – Я осекаюсь. Не могу договорить. – Потом я пошла спать.
Большая Рита терпеливо ждет продолжения. Теперь я слышу стук дятла. Он механический, как будто птица сидит за печатной машинкой и записывает мои показания.
– Мне казалось, я отодвинула занавеску подальше и погасила лампу, – искренне объясняю я. – Но, видимо, нет, потому что потом я почуяла запах дыма. Поэтому я побежала к тебе в комнату и разбудила тебя.
Когда я встряхнула Большую Риту за плечи, она за одну секунду сбросила с себя сон. Я еще никогда не видела, чтобы человек так быстро перемещался. Она бросилась в спальню Тедди, закинула его к себе на плечо, потом схватила меня за руку, и мы побежали за мамой, которая спала этажом ниже и ничего не соображала от таблеток. Большой Рите, по сути, пришлось тащить на себе и ее. Сомневаюсь, что кто-то из нас выжил бы, если бы не она. Обычно людям за такое дают медали. А Риту сослали в Фокскот.
– Какие чувства ты хотела заглушить? – не унимается она.
Ее вопрос подбирается слишком близко к опасной зоне. Я боюсь, что если отвечу, то снова это почувствую, так что просто сжимаю губы и чувствую вкус розовых вафель на языке.
Большая Рита садится, обхватив колени руками:
– Когда мне было шесть лет, мои родители погибли в аварии у меня на глазах.
– Это ужасно грустно. – Меня охватывает облегчение от того, что больше не нужно говорить о себе.
– Но я много лет не помнила, как это произошло, хотя это было при мне. – Ее лицо становится печальным, будто она разом постарела на миллион лет. – На самом деле я только сегодня полностью вспомнила, как все было. – Ее голос надламывается, и Рита откашливается, чтобы скрыть это. По ее лицу, словно блик по воде, пробегает незнакомое мне выражение. – Ты единственная, кому я об этом рассказала, Гера. И, знаешь, мне стало намного легче.
Я глажу ее по руке, радуясь, что она чувствует себя лучше. Может, мне тоже станет лучше, если я расскажу ей, что увидела в окно своей спальни, когда акушерка спускалась по ступенькам крыльца с малышкой на руках.
– Мне кажется, когда мы держим плохое в себе, – продолжает Большая Рита, – оно разрастается. Как сорняки. Они душат цветы и заслоняют солнце. – Она берет меня за руку и крепко сжимает, выдавливая из меня секреты, как остатки зубной пасты из тюбика. – Так что же ты пыталась забыть, Гера?
– Мою маленькую сестренку. Ребенка мамы и Дона.
Глаза Большой Риты резко раскрываются, как зонтики.
– Я выглянула из окна в ту ночь, когда она родилась, и акушерка ее уносила… – Мое дыхание становится прерывистым. – У нее не было нормального лица, Большая Рита. Вместо рта и носа у нее была… как будто одна большая дыра. И… еще кое-что. Малышка… – Слова царапаются у меня в голове, рвутся наружу. – Она была не мертвая, Большая Рита. Ее ручка шевелилась. Когда акушерка унесла мою сестренку, она была еще жива.
33
Сильви
НУ ВОТ И ВСЕ. Мы с Энни выехали на шоссе и направляемся к дому, которого больше нет, к месту, которое я всю жизнь пыталась вырвать из сердца. Ах да, и к лесным звукам, которые мы запишем и включим маме в надежде, что это ее расшевелит. Это и есть главная цель нашей поездки, напоминаю себе я, хотя мне кажется, что теперь меня влекут в лес какие-то другие силы. Меня будто затягивает в водоворот. Провинциальный пригород тает, и ландшафт – и за окном, и у меня в голове – начинает меняться: бурные реки, приглушенно-зеленые долины, волнение, трепет, а по краям – тревога, от которой едва не крошатся зубы. Такое ощущение, будто прошлое летит ко мне по встречной со скоростью семидесяти миль в час.
Несколько бутылок крафтового эля, выпитых вчера вечером на голодный желудок, похоже, только усугубляют ситуацию.
После неожиданного визита Хелен и целого часа, проведенного за лихорадочным перекапыванием «Гугл-карт», я почувствовала, что в голове все напряглось, натянулось, как будто мой мозг не в состоянии был охватить весь спутанный комок недавних событий. В попытке развеяться я отправилась на прогулку вдоль канала. Джейк сидел на палубе своей лодки с гаечным ключом в руках и ковырялся в моторе. Должна признаться, я уже заметила это с балкона и подправила свое измученное лицо красной помадой. Было что-то очаровательное в его сосредоточенности на работе и в беспомощном выражении, с которым он смотрел на хитросплетения мотора. Джейк даже не поднял головы, когда я проходила мимо. Только спросил, как у меня дела, откуда-то из-под шляпы, как будто у него были температурные датчики, улавливающие мое приближение. Вместо того, чтобы сказать: «Хорошо, а у вас?» – единственный ответ, который допускают лондонские нормы вежливости, – и продолжить путь, я совершила серьезный проступок: искренне ответила на вопрос, как будто мы встретились где-нибудь в ирландской глубинке в пятидесятые годы. Моя жизнь – мамин несчастный случай, беременность Энни, визит психованной мамаши Хелен – посыпалась из меня ворохом неуместных деталей. Джейк отложил гаечный ключ и сказал:
– Неудивительно, что вы отказались от кофе. Тут нужен алкоголь.
– Вы даже не представляете насколько.
Он протянул мне руку и крепко сжал мои пальцы, пока я переходила по трапу, глядя в его разномастные, как у Боуи, глаза. Впервые за много лет меня охватило радостное волнение.
Потом время безудержно полетело вперед, как всегда бывает со всеми неожиданными и прекрасными событиями. Джейк рассказал мне про коленчатый вал, поршни и вращательное движение. И что он техник и иногда работает в офисе в Кингс-Кроссе, где есть машина для приготовления чуррос. Шесть месяцев назад расстался с девушкой – она хотела детей, а он нет: планирует объездить мир на своем байке.
– Пока мне не исполнилось сорок, – сказал Джейк, как будто это дедлайн в челлендже. Ему
– Да ты совсем дитя! – воскликнула я.
– А ты скоро станешь бабушкой, – ответил он с ленивой улыбкой, и почему-то это показалось мне самой смешной и невероятной мыслью в моей жизни, и я так рассмеялась, что пиво полилось у меня из ноздрей уродливыми пузырями, а мне было все равно.