Эуджен Чировици – Книга зеркал (страница 11)

– Ну, мы с Лорой об этом не раз говорили… Вполне возможно, что некоторые воспоминания относительны. Может быть, что-то в них приукрашено, затушевано или даже изменено, но относительны они не полностью, а лишь в какой-то мере.

– В том-то и дело, что они не относительны «в какой-то мере», – возразил он. – Вот, например, вы в детстве никогда не терялись? В торговом центре, когда родители за покупками пошли.

– Нет, ничего такого не припоминаю.

– А вот в конце пятидесятых, когда на смену мелким магазинчикам пришли торговые комплексы, матери больше всего боялись, что в толпе дети потеряются или их украдут. Малышей, рожденных в те годы, особенно в больших городах, постоянно этим запугивали, велели не отставать от родителей в магазине, так что люди этого поколения до сих пор испытывают безотчетный страх перед торговыми центрами, хотя и не понимают почему.

Он наполнил бурбоном два бокала, вручил один мне, уселся в кресло, затянулся сигарой и, отхлебнув из своего бокала, взглядом предложил мне сделать то же.

– Несколько лет назад я провел любопытный эксперимент – собрал студентов, рожденных в конце пятидесятых в городах с населением свыше трехсот тысяч человек. Все участники эксперимента утверждали, что никогда не терялись в торговом центре. Под гипнозом я внушил им, что они терялись. А после этого три четверти испытуемых заявили, что хорошо помнят, что в детстве заблудились в торговом центре, оторвались от родителей, подробно описали, как были напуганы, как их утешали продавцы, как искали родителей, как объявляли на весь торговый центр, что Томми или Гарри ждет маму в кафе… Самое удивительное, что большинство отказывались потом верить, будто все эти четкие и ясные «воспоминания» не настоящие, а всего лишь вымысел, результат гипнотического внушения и усвоенных в детстве страхов. К примеру, если бы я попытался внушить уроженцу Нью-Йорка, что в детстве на него напал аллигатор, то подобного результата не добился бы – у жителей больших городов нет страха перед аллигаторами.

– А к чему вы все это рассказываете? – спросил я.

К бурбону притрагиваться не хотелось – от одного запаха меня мутило, а еда тяжелым комом лежала в желудке. Я рассеянно думал, ходят ли еще автобусы.

– К чему я это рассказываю? Да к тому, что на мой вопрос о самом раннем воспоминании вы рассказали обычную, ничем не примечательную историю о ребенке, играющем на балконе. Видите ли, дело в том, что наш мозг устроен своеобразно: существует какая-то причина, по которой вы запомнили именно этот эпизод, а не какой-то другой, – если, конечно, это воспоминание настоящее. Может быть, в дощечке был гвоздь и вы поранились, хотя этого уже не помните. Может быть, балкон был на верхнем этаже и ваша матушка испугалась, что вы можете упасть… Когда я начал свои исследования… – Он умолк, словно раздумывая, стоит ли об этом рассказывать, и чуть погодя продолжил: – Если с человеком происходит травмирующее событие, воспоминания о нем со временем могут быть заблокированы. Это своего рода «синдром боксера» – после особенно жестокого поражения на ринге спортсмен уже не стремится стать чемпионом, потому что срабатывает инстинкт самосохранения. Так вот, если группу студентов можно убедить, что в детстве они потерялись в торговом центре, то почему бы не переубедить человека, который действительно потерялся, что с ним ничего подобного не случилось, а в тот день мама просто купила ему игрушку. Таким образом можно не просто сгладить последствия травмы, но уничтожить саму травму.

– Иначе говоря, вы, как мясник, отрубаете чьи-то воспоминания, – сказал я и сразу же пожалел о своей резкости.

– Ну, если люди готовы лечь под нож ради того, чтобы приукрасить свою внешность, почему бы не провести косметическую хирургию памяти? Особенно для тех, кого пережитое превратило в сломанных кукол, – тех, кто не в состоянии нормально функционировать в обществе.

– Но это же промывание мозгов… насилие над личностью! А что, если настоящие воспоминания вернутся? В самый неподходящий момент? Представляете, если вдруг альпинист вспомнит о страхе высоты как раз тогда, когда болтается на веревке в трех тысячах футах над пропастью?

Видер встревоженно посмотрел на меня. Еще недавно в его голосе звучали снисходительные нотки, но сейчас к удивлению примешивался страх.

– Великолепный вопрос! Не поймите меня превратно, но подобной проницательности я от вас не ожидал. Итак, что же произойдет в такой ситуации? Пожалуй, многие обвинят в этом человека, который «отрубил» воспоминания альпиниста…

Тут, как нарочно, зазвонил телефон, и я подумал, не Лора ли это, но профессор звонка будто бы не заметил и, как обычно, резко сменил тему разговора, видимо полагая, что слишком много рассказал о своих исследованиях.

– Жаль, что Лора не пришла. С ней было бы веселее. Кстати, я прекрасно знаю о ваших отношениях, так что можете больше не притворяться. У нас с Лорой нет секретов друг от друга. Она рассказала вам о Тимоти, верно?

Я смущенно кивнул, понимая, что Видер не лжет. Мне было очень неловко. Приходилось признать, что Лору с профессором связывают более тесные отношения, чем я предполагал, и что к их тайнам меня не допускали.

– Когда я спросил вас, близки ли вы с Лорой, я уже знал о вашей связи и прекрасно понимал, что задаю вам слишком личный вопрос, – сказал он. – Что для вас значит Лора? Точнее, как по-вашему, много ли она для вас значит?

– Очень много.

– Вы ответили не раздумывая, – заметил он. – Что ж, надеюсь, между вами все сложится хорошо. А скажите, никто не интересовался, чем вы у меня занимаетесь?

– Нет.

– Если вас об этом спросят – не важно кто, – немедленно сообщите мне.

– Непременно.

– Спасибо.

Я решил последовать примеру Видера и внезапно сменил тему:

– А вы были женаты?

– Ричард, моя биография всем известна. Кроме вас, как ни странно. Нет, я никогда не был женат. Почему? Потому что в молодости меня интересовала только наука – наука и карьера. Ну, карьеру я сделал поздно. В молодости люди легко сходятся друг с другом, притираются к чужим привычкам и поведению. С возрастом это становится все труднее и труднее. Хотя, возможно, я просто не встретил достойную женщину. Между прочим, однажды я влюбился, но все закончилось печально.

– Почему?

– Может, вам еще и код от сейфа сообщить? Пожалуй, на сегодня хватит. А знаете, какое у меня самое раннее воспоминание?

– Нет, но сейчас узнаю.

– Верно, дружище. Вы умеете предсказывать будущее. Так вот, я не сижу на балконе, выламывая дощечку. Я в саду, среди роз, раннее лето, ярко светит солнце. Я стою у куста алых роз, у моих ног сидит трехцветная кошка. Какой-то высокий щеголеватый человек – в детстве все взрослые очень высокие – наклоняется ко мне и что-то говорит. Он одет в мундир, грудь его увешена медалями, и одну я помню очень хорошо, наверное, потому, что она сверкает больше других… Серебряный крест. Молодой человек, коротко остриженный блондин, уделяет мне внимание, и я этим очень горжусь. Это воспоминание до сих пор стоит у меня перед глазами. Если вы незнакомы с моей биографией, я – еврей, родился в Германии. В Америку я приехал в четыре года, с матерью и сестрой. Инга тогда была совсем малюткой. Мама рассказывала мне, что в тот день к нам явились штурмовики, избили моего отца до полусмерти. Он умер в больнице несколько дней спустя. Этого события я не помню, но скрывшее его воспоминание храню. Я все свои воспоминания берегу, даже самые неприятные. Они для меня – как власяница для католиков: болезненный раздражитель. Помогают не забывать, что даже самые обычные люди способны на ужасные поступки, а за приятной внешностью скрываются чудовища.

Видер встал и включил свет. Я болезненно сощурился. Он подошел к окну и задернул штору.

– На улице настоящая пурга поднялась. Скоро полночь. Может быть, останетесь переночевать?

– Нет, Лора будет волноваться, – ответил я.

– Позвоните ей… – Видер кивнул на телефон. – Она поймет.

– Нет, спасибо, я доберусь.

– Я вызову такси, оплачу вам поездку. В конце концов, это я вас допоздна продержал.

– С вами интересно разговаривать, – сказал я.

– Я вас уже предупреждал, не надо врать, – вздохнул он и вышел в прихожую к телефону.

На самом деле я не солгал. В ту пору профессор Видер был для меня одним из немногих по-настоящему интересных людей – не только из-за своей славы и репутации, но и потому, что он, несомненно, обладал личной притягательностью. Однако же создавалось впечатление, что он заперт в стеклянной клетке и не в состоянии признать, что его окружают не куклы, вовлеченные в замысловатые психологические игры, а живые люди.

Я подошел к окну. В свете балконного фонаря снег казался сонмом призраков, круживших в ночи. Внезапно шагах в десяти от окна я заметил чью-то фигуру. Неизвестный метнулся влево и скрылся в заснеженных кустах магнолий. Я был почти уверен, что мне не привиделось, несмотря на снег и темноту, но Видеру об этом говорить не стал – он и без того был встревожен.

Такси пришлось ждать долго, и до дому я добирался целый час. Таксист высадил меня у памятника Битве за Принстон, и оттуда я побрел по глубоким, до колена, сугробам, а холодный ветер хлестал щеки.

Двадцать минут спустя я, завернувшись в плед, сидел с чашкой горячего чая на диване рядом с Лорой.