Этель Войнич – Овод (трилогия) (страница 104)

Но все же я сердит на старуху. Она появилась со своим ослом как раз в середине сказки, которую я себе рассказывал, и все испортила. А вы когда-нибудь рассказываете себе сказки? Или вы уже совсем большая? Моя сказка была похожа на фреску Беноццо Гоццоли: по горам едет верхом маленький царь, очень нарядный и щеголеватый, как и подобает уважающему себя самодержцу; на его голове сияет зубчатая корона из чистого золота. За это я и люблю старых мастеров — они никогда не скупились на золото, никогда не морочили зрителей желтой краской и игрой света и тени, как теперешние умники. Для них царь был царем, и если ему нужна была золотая корона, художник вырезал ее из листового золота и надевал на него, как положено. Но мои цари были еще великолепнее и с презрением отвернули бы свои царственные носы от короны из простого золота, — их одежды сверкали драгоценными каменьями, и ехали они в Италию.

Ну вот, Рене наконец проснулся и собирает для костра ветки розмарина. Мне нужно помочь ему, а то и цари, и луковицы, и старуха с ее осликом успеют добраться до Италии, прежде чем закипит наш чайник».

Маргарита перечитывала письмо, пока не выучила его наизусть. Каждое слово, полученное от Феликса, было ей дорого, но причудливо-веселое настроение, которым дышало это письмо, было столь неуловимо и в то же время столь восхитительно, что, поддавшись его странному очарованию, она забывала даже горечь, порожденную случайным признанием:

«Мне приходится напоминать себе, что вы мне не сестра».

— Мне бы тоже хотелось увидеть на пыльной дороге царей в коронах и драгоценных нарядах, — сказала она задумчиво Феликсу, когда друзья заехали за ней в Мартерель. — Но я бы не увидела ничего, кроме старухи и лука.

— Не сокрушайтесь, — беззаботно ответил он, — и лук и старуха имеют свои достоинства.

Когда они вернулись в Париж, Маргарита прочла Рене кусочек из письма-сказки. Он доставил ей много радости, утверждая, что и не думал спать.

— Я действительно лежал под кустом лаванды, и слушал пенье жаворонков, так почему же мне нельзя этого утверждать? Между прочим, ты еще не видела акварельного наброска этого места?

— Твоего?

— Да. Я сделал для Феликса шесть этюдов. Они у него дома, но я возьму их, чтобы показать тебе перед отъездом в Амьен.

— Ты уезжаешь на этой неделе?

— В субботу. Я вернусь через несколько дней, мне надо прочитать там только две лекции.

В пятницу Рене, вернувшись домой поздно вечером, принес с собой папку.

— Феликса не было дома, — объяснил он утром Маргарите, — но он оставил мне наброски. Я написал ему, что тебе хочется взглянуть на них, только он почему-то забыл набросок того перекрестка, но я нашел его у него на столе.

Раскрыв папку, Маргарита заметила на обороте одного из листков написанные карандашом слова.

— Он здесь что-то написал, — сказала она. — Не это ли вид перекрестка? Он, наверно, потому и отложил этот рисунок. Может быть, это не предназначено для посторонних глаз?

— Ну, вряд ли, — отвечал Рене. — Это стихи?

— Кажется, да.

— Тогда я знаю, что там. Он собирался повесить этюд у себя над кроватью в рамке с вырезанными на ней стихами. Наверное, это они. Не знаю, на чем он остановился, — он подумывал об отрывке из «Лисидаса». Набросок слишком плох, чтоб вставлять его в рамку, но дает некоторое представление об этом пейзаже. Вон те голубые горы вдали — уже Италия. Но я заболтался, мне давно пора уходить. Ну конечно я буду писать тебе каждый день. Разве бывало иначе?

После ухода брата Маргарита взяла акварель, изображающую перекресток, и попыталась представить себе блестящую процессию царей. Потом она вспомнила о надписи и перевернула листок, желая взглянуть, какую цитату выбрал Феликс.

В пыли, где сошлись три дороги, На камне я сел отдохнуть. Дорога сбегает с предгорий, Дорога ведет от моря, А третья — в Италию путь. Земные цари прискакали К дорогам, уснувшим в пыли. Сверкали их латы стальные, Короны сияли железом, Железом и горем земли. И стали цари совещаться, Куда же теперь повернуть: Дорога сбегает с предгорий, Дорога ведет от моря, А третья — в Италию путь. Одежды их были покрыты Узорами злата и тьмы, Пестры, как гниющая падаль. И следом за ними летело Дыхание черной чумы. Глядели направо, налево, Как звери в чаще лесной: Ведь с гор повеяло ветром, И с моря повеяло ветром, Но в Италии — мертвый покой. Сижу я в пыли перепутья, Видны мне дороги — все три. Сижу я в пыли перепутья, А в Италию едут цари.

К вечеру неожиданно пришел Феликс.

— Рене принес вам акварели? — спросил он Маргариту. — Ах, вот они. Не правда ли, он очень хорошо передал перспективу? Если бы удалось победить его необычайную скромность, он бы написал немало вещей, гораздо лучше тех, что мы видим на выставках. У него все выходит так искренне и от души.

— Да, — еле слышно ответила Маргарита, не поднимая глаз.

Он посмотрел на нее с нежной заботливостью.

— Вы бледны. У вас болит голова? Мне, пожалуй, лучше уйти.

— Нет, нет, останьтесь, прошу вас. Я чувствую себя совсем хорошо.

Феликс стал просматривать наброски.

— Между прочим, один из них я отложил, чтобы вставить в рамку, — беззаботно продолжал он, — а теперь никак не могу его найти. Может быть, Рене прихватил и его? Нет, здесь его нет.

Маргарита отперла ящик своего стола.

— Вот он, — и протянула ему листок стороной, где были написаны карандашом стихи.

Феликс едва заметно вздрогнул.

— Вы прочли?

— Да, случайно. Рене решил, что это отрывок, который вы выбрали для рамки. Он не читал. Я дочитала почти до конца, прежде чем поняла, что это не для посторонних глаз. Простите меня.

Маргарита говорила тихо и неуверенно, по-прежнему не глядя на него. Феликс сразу овладел собой.

— О, какая ерунда. Не стоит обращать внимания. Конечно, я сам никогда бы не стал показывать такой в-вздор знакомым, но раз уж так случилось… Ведь это просто другой вариант нашей маленькой фрески во вкусе Беноццо Гоццоли. Вам никогда не приходило в голову, что почти все сказки имеют два смысла? Искусство жить и состоит в том, чтобы следовать тому, который приятен, и н-не думать о… Маргарита… Что с вами? Почему…

Девушка разрыдалась.