Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 40)
– Твой здесь, в кухне… По лицу вижу, что-то скрывает. Ты узнала, где его носило вчера?
Как мне хотелось, чтобы утро началось совсем иначе, чтобы не нужно было никому ничего объяснять. После бессонной ночи мысли хаотично блуждали из одного полушария мозга в другое, и у меня не было никаких сил призвать их к порядку. Дип, очаровательно обвязанный фартуком в цветочек, выглянул из кухни и одарил меня красноречивым взглядом. Было ясно, о чем он думал: «А я предупреждал, что дружба с этой женщиной тебя доконает… Я говорил!» Полным мольбы взглядом я смотрела на фарфоровый наперсток с ароматным турецким кофе в его руках, который мне был так необходим.
– Что ж, – неожиданно заявили Дип и, сунув мне кофе, подхватил Эмель за плечи и резко развернул к двери. – Мы уходим по делам, прямо сейчас. До скорой встречи!
– Но она же в халате! – закричала Эмель, уже будучи одной ногой в подъезде. – И куда вы едете?! Я дома и буду ждать новостей! – крикнула она в недоумении, после чего за ней захлопнулась дверь. Я с благодарностью смотрела на Дипа, который проявил верх негостеприимства и дурного воспитания, однако сделал это так мастерски, что определенно заслуживал прощения за свою вчерашнюю выходку.
Однако на этом сюрпризы мужа не закончились. Усадив меня в свое соломенное кресло с чашкой кофе, он признался, что трижды перечитал с утра перевод письма и обнаружил кое-какую зацепку, а именно две большие буквы «АА», к которым несколько раз обращается дама в письме.
– Ты все еще пытаешься привязать это письмо к нашим дням? – устало спросила я: кофе не спешил с бодрящим эффектом.
– Напротив, дорогая! Мы, кажется, обнаружили нечто невероятное. Похоже, письмо принадлежит самой… – тут он склонился к самому моему уху и произнес имя, от которого я тут же пришла в себя без помощи кофе.
Довольный произведенным эффектом, Дип приосанился и, обтянув полы своего любимого кашемирового жилета, радостно произнес:
– Скорей одевайся. Мы немедленно едем в Бейлербейи. Нас там уже ожидают…
Крепкие связи соуса бешамель и запеченного баклажана: любовная дипломатия на берегу Босфора
Дворец Бейлербейи встретил нас горящим на солнце перламутром стен. Будто живые, они раскачивались в такт плавному танцу могучего пролива: как избалованная вниманием красавица любуется своим отражением в зеркале, так и летняя резиденция султанов любовалась собой в тронутой легкой рябью глади ледяного Босфора.
Вид на азиатский берег с моста, раскинувшегося высоко над водой, намного притягательнее, чем с суши. Еще чудесней было бы подплыть к стелившемуся холмами берегу на вапуре[221], но мы решили не тратить время и отправились в путь на машине, тем более что дорога от дома занимала совсем не долгих тридцать минут – в масштабах необъятного города это было настоящим везением. Однако, будь моя воля, я без сомнения выбрала бы водный транспорт, который создан для того, чтобы прибывать в Стамбул.
После нескольких утомительных экскурсий на состаренных скрипучих яхтах я пришла к неизменному выводу, что вид на город с воды – лучший ракурс прекрасного Константинополя. И как любая женщина знает свою удачную сторону для фото, так и этот город определенно мог гордиться причудливым кружевом, сплетенным из тонких минаретов и пышных куполов, напомнивших столбики с двумя накидками из школьного курса рукоделия. Чего не скажешь о ракурсе с неба. Когда кружишь над бесчисленными постройками в переполненном самолете, первая встреча с городом далеко не так эффектна. Возможно, поэтому те, кто когда-то причаливал к горящим огнями берегам на больших кораблях, были более благосклонны к Стамбулу. И совершенно другое мнение у тех, кто прибыл в черноморский аэропорт и далее на юрком такси, петляя, пробирается сквозь пробки новомодного Левента[222], известного бескрайними небоскребами, шпили которых теряются в тяжелых кучевых облаках.
Погода благоволила, и издалека мы имели счастье наслаждаться особенной грацией и изяществом белоснежного дворца, имя которого говорило само за себя – «король королей»[223].
Двухэтажное сооружение, построенное потомственным архитектором Саркисом Бальяном в середине девятнадцатого века, казалось невесомой пушинкой, что было так не свойственно для основательной и тяжеловесной османской архитектуры. Дворцы султанов создавались приземистыми и мускулистыми, этот же словно парил над водами Босфора и, скромно укрывшись парковой зеленью, манил в свое непорочное лоно.
У входа нас дожидался миниатюрный человек с маленькими руками, вытянутым лицом и нарочито острыми чертами: ноздри его длинного носа походили на опасную бритву цирюльника; ресницы самым неестественным образом завивались кверху, чем их обладатель несомненно гордился и то и дело вздрагивал ими на манер жеманной вертихвостки. Но хуже всего были искусно слепленные усики, скрученные в тонкие кольца, которые он то и дело поправлял двумя пальцами ухоженных рук. Хотя руки я уже упоминала… Всю дорогу Дип расхваливал знатока, который любезно согласился показать нам еще одну сокровищницу города.
– Это большое везение, что Каан-бей сегодня был здесь и согласился нас принять. Он настоящее светило в мире искусства. Потомственный коллекционер антиквариата времен танзимата[224], – хвастал он удачными связями, а я тщетно боролась с накатывающим сном и потому пропускала каждое второе слово мимо ушей.
Возможно, поэтому, увидев популярного в определенных кругах специалиста, я приняла его за рядового экскурсовода и что было силы пыталась избавиться от навязчивого провожатого. Его непереносимый человеческим ухом тембр, от которого начинала чесаться барабанная перепонка, сводил на нет все попытки встряхнуться и прийти в себя: словно мумия, я следовала за нашим высокопоставленным гидом, от которого Дип, которому, в отличие от меня, и трех часов сна было достаточно, пребывал в восторге.
Мы медленно прогуливались по промерзшему парку, до которого только добрались лучи восточного солнца, и он постепенно начинал оттаивать. Не свойственная Стамбулу свежесть воздуха действовала ободряюще, и вскоре я начала внимательней вслушиваться в разговор, но прежде должна отметить, что Каан-бей, чье имя переводилось как «правитель», был одет для стамбульца излишне щеголевато, однако со вкусом.
Дорогой мужской костюм имеет удивительное свойство – облагородить любого, чего не скажешь о женском платье. Дамам всегда приходилось труднее… Идеальный «купаж» кашемира, шелка и альпаки в изысканном цвете маренго безупречно сидел на слегка сгорбленной фигуре искусствоведа, которому, несмотря на очевидные старания омолодиться, было хорошо за пятьдесят, хотя в этом я была не уверена.
Словно вырезанная из дерева кукла чревовещателя, он говорил практически не раскрывая рта, чем вводил в определенное замешательство собеседника: так и хотелось обернуться и перепроверить, нет ли рядом другого говорящего. И хотя, слушая его нескончаемый монолог, я периодически вставляла «Evet», «Doğru» и даже «Çok yaşa!»[225], когда он чихал, Каан-бей упорно говорил по-английски, игнорируя мои попытки перейти на турецкий, что всегда было полезно для дополнительной практики. Нужно отметить, что английский лился из его уст так же плавно, как если бы с нами говорил сам Шекспир.
– У вас чудесный британский акцент, – сделал комплимент Дип, чем привел нашего гида в неописуемый восторг. Подправив концы нафабренных усиков, он сжал губы в некое подобие улыбки и, не размыкая их, произнес с чопорностью аристократа:
– Я живу между Лондоном и Стамбулом. Учился в Кембридже, изучал историю искусства. Там же защитил диссертацию на тему «Взаимоотношения Османской империи с Францией в середине девятнадцатого века в области культуры». Вы слышали о профессоре… – тут он понизил голос, что для него было несвойственно, и прошептал, – о Горварде Крейне? Наверняка знаете… Это такой Роберт Лэнгдон, только в реальности: гений, а не человек. Заставит полюбить искусство любого. Во время учебы мы ни про свидания не думали, ни про другие развлечения – такая у него сила над студентами…
Слава об этом курсе ходила в кругах знатоков, а выпускников можно было не представлять: их поименно отслеживали лучшие работодатели, а после выпуска все как один были нарасхват в аукционных домах и лучших музеях мира.
Пока наш знакомый рассыпался в комплиментах родной альма-матер, погружаясь при этом в детали своей непростой родословной, мы обошли главный фасад дворца и углубились в сад, который заслуживал особого внимания.
– По задумке султана парковые зоны должны были стать райским уголком для гостей, среди которых были и персидский шах Насреддин, собственноручно фотографировавший самых преданных ему жен; король Эдуард VIII, отрекшийся от британского престола ради любимой женщины; император Австрии Франц Иосиф, который был влюблен в собственную жену, «как лейтенант и оттого был счастлив, как Бог»…