Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 18)
Фатьма хитро подмигивает и насыпает лишний килограмм сахара из полипропиленового мешка с меня ростом.
– И муки возьми побольше. Ты же кухарочка у нас. Вон весь базар судачит о том, как ты рецепты у продавцов выспрашиваешь. А у меня ни одного не спросила. Думаешь, не знаю я ничего?
Натура заядлого интроверта начинает неприятно скоблить где-то глубоко, и я уже почти сожалею о своей разговорчивости, которую необдуманно переняла у несмолкающих местных жителей.
– Значит, так! – озираясь по сторонам, розовощекая бакалейщица в целлофановом фартуке поверх стеганой куртки заговорщицки подмигивает и начинает нашептывать пропорции простейших ингредиентов, из которых, по ее словам, cennet gibi tatlılık olacak[112]. Она уверяет, что из воды, сахара, муки и чайной ложки лимонного сока можно приготовить столь же нежный десерт, что и первое чувство юных возлюбленных.
– В старые времена умная жена перед тем самым делом, – и она сладострастно закатывает толсто насурьмленные глаза, – готовила пишмание и давала вечером мужу. От него кое-что у него становилось «шишмание»![113]И сил было часа на три! – чуть ли не взвизгнула румяная розовощекая бакалейщица, игриво крутя перед моим лицом сложенными особым образом тремя пухлыми пальцами.
Хотя я и понимала, что ее разговоры – лишь часть изощренной рекламной кампании на фоне стремительно падающего курса лиры, все же купила муки и сахара втрое больше, чем способен вместить мой кухонный шкаф для сыпучих продуктов, и поспешила домой. Мне хотелось поскорее избавиться от нелепых образов, так чувственно описанных торговкой, однако теперь они навязчиво кружили перед глазами – сколько бы я ни моргала и ни пыталась о них забыть.
Небо посерело. Ледяная изморось бессовестно прикасалась к шее, нашептывая влажные непристойности прямо на ухо. Сбросив грязные кроссовки на лестничной клетке у двери (еще одна перенятая у стамбульцев привычка), расхристанная, я влетела в неосвещенную промозглую квартиру: в такую непогоду Дип укутывается в полупашминовый кардиган, в котором невероятно похож на университетского преподавателя, распахивает настежь окна и наслаждается традиционным «кумру», который я называю банальным словом «бутерброд», ибо хлеб с сыром, двумя видами зажаренной колбасы и ломтиком помидора должен называться именно так. Конечно, взыскательные стамбульцы, собирая свой любимый «кумру», непременно используют особый вид остроконечной булочки на нутовой закваске. На вкус определить гороховый компонент способен разве что выпускник парижской школы Le Cordon Bleu, и все же я стараюсь строго следовать правилам. Дип это знает и потому творит по апокрифичным рецептам, исключительно когда меня нет дома.
Нарушать правила в Стамбуле (будь то ПДД либо рецептура сложнейшего лакомства) – так же нормально, как и впускать в дом уличных котов.
Заботливые горожане распахивают окна, чтобы (только вдумайтесь!) ночью обездоленное животное могло бесшумно проникнуть в их жилище и найти в нем приют. Это одна из причин, почему во время поиска квартиры я не рассматривала варианты на первых этажах – даже если в них была огромная кухня…
Нарушать правила любят теперь и дети: осознав всю прелесть своего привилегированного положения в возрастной группе «18 минус», они ежедневно норовят пропустить школу, съесть недозволенное, зависнуть в телефоне – в общем, все то, что делает меня нервной и замкнутой. Я зарываюсь в любимое вольтеровское кресло канареечного цвета, прячусь за крышкой спасительного лэптопа, который молчаливо сносит все мои мысли, и собираюсь раствориться в странных воспоминаниях пасмурного утра со всеми его навязчивыми символами… Звонок в дверь. Очередное правило – на этот раз этикета – нарушено!
– Я ровно на пять минут! – извиняющимся голосом, который мягким басом мгновенно разливается по всему дому, дает о себе знать наш любимый друг граф Плещеев – тот самый экскурсовод, который водит по улицам и за нос непросвещенных туристов. Этот истинный носитель действительного титула даже в наше время умудряется каким-то неизвестным образом выглядеть так, будто он только что вышел с аудиенции в Зимнем и теперь направляется в семейное поместье, скрытое в тени дубов и вязов. Граф еще расшаркивается в прихожей за стенкой, но я готова поспорить, что одет он в некое подобие визитного сюртука, брюк со штрипками (хотя нет, с лампасами!) и некий изысканный головой убор: цилиндр он вряд ли надел бы в такой ветер, а вот натянутый на уши картуз – это вполне может быть. Дип в своем кардигане вполне соответствует виду уездного помещика, так что картина прибытия выглядела весьма аутентично и в меру по-мещански.
– Как мне неловко тревожить вас! – бросился ко мне с объятиями Плещеев, и я не могла не рассмеяться его чудному виду. – Явиться без звонка – я себя не прощу!
Мне хотелось подыграть ему: «Полноте, батенька… Милости просим! Сейчас Агафью со двора кликну, чтобы самовар в дом несла…», но на меня смотрели дети, которые отбрасывали прочь гаджеты каждый раз, стоило нашему другу переступить порог. Плещеев был из той категории людей, которые безумно нравятся детям и старикам: первые находят в них неиссякаемое веселье, вторые – терпеливость и сочувствие. Это как если бы человек был подушкой – самым безобидным и одновременно незаменимым предметом в обиходе. С момента нашей первой встречи на исторической Гранд-Рю-де-Пера[116], которая вот уже сотню лет объединяет иммигрантские одинокие сердца, прошло более двух лет. Однако мой старый знакомый все так же очарователен в своем потертом фиолетовом сюртуке и так же подвержен меланхолическим приступам паники – типичная черта истинно благородного дворянина.
Дип, радуясь возможности скрасить пасмурность незадавшейся субботы, спешит к серванту.
– Вы не замерзли? Лодос свирепствует… Говорят, движение на Босфоре остановлено…
– Не может быть! – и бедный Плещеев хватается за сердце, бледнея на глазах, и только жестами указывает на мутную бутылочку ракы на полке рядом с кубинским ромом и фруктовыми ликерами, которые я использую для выпечки.
Стоит добавить в тесто для кекса всего столовую ложку горьковатого куантро[117]– и вы уже чувствуете себя богиней кондитерского искусства. А что творит заурядный бейлис[118]с обычным сливочным кремом! О, это нужно попробовать всего раз, чтобы навсегда изменить свое отношение к десертам.
Пока Дип бережно кладет кусочек льда на дно тонкого вытянутого стакана (ракы принято пить охлажденной), граф приступает к спутанному повествованию, из которого, однако, скоро становится понятно, что день у него не задался – впрочем, как и у всех нас.
– Мне только вчера пришло письмо – не электронное, а самое что ни на есть обыкновенное! Как я еще додумался в почтовый ящик заглянуть! Открываю… – при этом он вытаскивает из внутреннего кармана потертый конверт, педантично вскрытый узким клинком книжного ножа. Как же это похоже на графа!
– Представьте, моя троюродная тетка по матушкиной линии, чья бабка бежала после революции в Америку, летит в Стамбул! И это меня, конечно, обрадовало бы, если бы не одно обстоятельство: летит она не одна!
– Но что вас так пугает? Не с призраком ведь она явится… – Мне не терпелось узнать причину волнения, и потому я поторопила Дипа, который замешкался, наблюдая за химией традиционной турецкой «водки»: стоит ракы соединиться с холодной водой или кусочком льда, она моментально мутнеет, превращаясь в «львиное молоко».
Стамбульцы верят, что этот напиток дарит мужество и отвагу, и потому прибегают к нему так часто, что вполне могут считаться самой смелой нацией на планете.
Европейцы нередко называют чудодейственное средство «каплями датского короля» (Elixir Pectoralе Regis Daniae) из-за невероятного сходства ощущений при употреблении – и то, и другое настояно на анисе и обладает характерным сладковато-мятным аптечным вкусом. Когда-то лечебный эликсир от простуды, популярный среди королевского двора, считали волшебным и способным уберечь не только от кашля, но даже от смерти. Как бы то ни было, наш друг быстро опрокинул стаканчик и в мгновение ока приосанился и даже повеселел.