Эшколь Нево – Три этажа (страница 13)
Поначалу я все ждала, когда в потоке этого пустого трепа прорежется что-то серьезное. Это только осторожное зондирование, говорила я себе, что-то вроде взаимного прощупывания. Еще чуть-чуть, и хотя бы одна из нас избавится от желания изображать свою жизнь в розовом цвете, и тогда между нами завяжется по-настоящему интересный разговор.
Со временем я поняла, что этого не случится. Все останется как есть. Посадка на рейс номер 000, вылетающий в никуда.
«Но это ведь зависит и от тебя тоже!» – слышу я твое восклицание, доносящееся с того берега Тихого океана (или Атлантического? Никак не запомню, какой из них нас разделяет). «Почему бы тебе, Хани, самой не направить беседу в более глубокое русло?»
Ну конечно. Не думай, что я не пробовала. Разбрасывала приманки. Но ни одна из них не клюнула.
Я, например, говорила: «Иногда меня так и подмывает послать все к чертям». Или: «После рождения детей я совершенно перестала читать. Из-за этого в жизни образовалась какая-то пустота». Или: «Моя дочь все еще разговаривает с воображаемыми подругами. Боюсь, как бы она не закончила, как моя мать».
В ответ – неловкое молчание. Опущенные взгляды.
После нескольких неудач я оставила эти попытки. Ограничилась трепотней. Через несколько лет в квартале появилась новая мамаша, не знакомая с принятыми у нас нормами поведения. Как-то раз мы с ней вместе ждали детей после занятий в секции дзюдо. Вдруг она сказала: «Мне в последнее время так тоскливо… Не представляю, как мне быть. Боюсь, если ничего не изменится, муж меня бросит…» И я в ответ мгновенно сделала каменное лицо. Мне стало страшно, что, если после долгих лет молчания я открою рот, из него хлынет лава, которая сожжет все вокруг.
(Помнишь тот вечер в Гватемале, когда нас водили смотреть на вулкан? Он спал уже 200 лет, но вдруг начал плеваться дымом. И знаешь? Мне кажется, что за все годы нашей дружбы это был единственный раз, когда я видела тебя испуганной. По-настоящему испуганной.)
♦
Этот знак ♦ говорит о том, что я встала из-за стола, чтобы что-то съесть или зайти в туалет. Или о том, что я собираюсь писать о чем-то особенно трудном и должна сделать передышку, перед тем как…
♦
Мне сейчас очень страшно, Нета. Я боюсь, что, если не расскажу кому-нибудь о том, что со мной происходит, просто сойду с ума. «Ничего нового, Хани, – ответишь ты. – Ты всегда боялась сойти с ума». – «Верно, – скажу я. – Только на этот раз все серьезно. Объясняю. Если на дереве одна сова, это ничего. Если две, терпимо. Но что, если однажды ночью их там будет три?»
♦
Хотя погоди. Прежде чем перейти к совам, я должна перед тобой извиниться. За то, как себя вела во время твоего последнего приезда в Израиль.
(Может, ты уже все забыла? Или вообще не придала этому значения? Может, наша дружба жива только для меня, а для тебя она уже давно увяла, и ты даже не понимаешь, с какой стати я без конца делаю эти лирические отступления в скобках?)
Это была прекрасная идея – свозить детей в Иерусалим, в места нашего детства. Нет, правда. Показать им, где мы играли в три палки, – судя по всему, эта игра распространена только в нашем городе. Где прятались, когда убегали из дома. Где в первый раз пытались прокатиться на велосипеде без страховочных колесиков…
Правда, в те годы главным чувством, которое я испытывала, была зависть.
Тогда я этого не осознала. На самом деле только недавние события заставили меня понять, что резкая боль в груди, из-за которой я в последнюю минуту отменила нашу встречу, была вызвана завистью (строго говоря, не совсем в «последнюю минуту»: вы уже приехали в Шаар-ха-Гай. Может, потому ты так и расстроилась?). Скажем так: это было предчувствие зависти. Уверенность, что если я не отменю нашу встречу семьями в Иерусалиме, то окажусь в той же невыносимой ситуации, какую пережила за несколько дней до того, когда вы были у нас в гостях.
И вовсе не из-за того, что выглядела ты сногсшибательно (это фантастика: с годами ты становишься только красивее). Не из-за чисто американской непосредственности, которая сквозила в каждом твоем жесте, в твоей манере садиться и вставать или держать, оттопырив мизинец, чашку кофе…
Причиной был Ноам. Я имею в виду, не Ноам сам по себе, а… В смысле да, Ноам сам по себе, но не как мужчина. Тьфу ты. Совсем запуталась. Уму непостижимо, как трудно прямо выразить свою мысль. Короче, виной всему было ваше родительское равенство.
Проще говоря, детей вы воспитывали сообща, и это бросалось в глаза.
Он тебе не «помогал» (чем любят хвалиться мужчины), он все делал наравне с тобой. Все без исключения.
Или еще проще: мне было невыносимо видеть такого прекрасного отца, особенно с учетом того, что Асаф был в очередной командировке.
Нельзя сказать, что я никогда до этого не сталкивалась с хорошими отцами, но ни один из них не был
Не пойми меня неправильно. Знакомство с твоими дочками у нас дома растрогало меня до слез (помнишь, как твоя Альма и моя Лири вместе рисовали одну картинку, как будто знали друг друга уже много лет? Мы с тобой обменялись взглядами, понимая, что подумали одно и то же: «Дамы и господа! Позвольте представить вам второе поколение особей, демонстрирующих влияние необъяснимой и могущественной алхимии, известной также как «женская дружба»).
А какая красавица твоя Мия! Особенно умиляет, что эта кроха, в имени которой чувствуется что-то голливудское, лопочет только на иврите. И не думай, что я не заметила твою сдержанность, когда я сказала, что после рождения Нимрода бросила работу (ты ни о чем не стала меня расспрашивать, чтобы не акцентировать внимание на этой больной теме), или твое деликатное нежелание хвастаться своим богатством (оно проявилось даже в мелочах, например в одежде твоих дочек или в твоем заявлении, что у тебя нет с собой фотографий вашего нового дома). Честное слово, Нетуш, ты вела себя безупречно, ты была точно такой, какой я тебя помнила и какая ты есть.
Но каждый раз, когда Ноам спешил к одной из ваших дочек, которая вдруг заплакала…
Каждый раз, когда они его обнимали…
А потом он посадил Мию в коляску и повез ее гулять, чтобы дать нам спокойно поговорить…
У меня все внутренности скрутило в узел. Я испытала настоящую физическую боль. Как будто кто-то ударил меня кулаком в живот, схватил мою селезенку и с силой сжал.
Так бывает. Когда сыплешь соль, никогда не знаешь, куда она попадает – в салат или на чью-то рану. (Обещаю, что дальше буду использовать метафоры получше. Я слишком давно ничего не писала.)
Словом, мне очень жаль, что я в последнюю минуту отменила нашу ностальгическую поездку в Иерусалим. И не позвонила тебе, чтобы попрощаться перед вашим отъездом. А в девятом классе поссорила тебя с Ариэлой Клайн.
Ты поймешь меня? Простишь?
Надеюсь, что да. Больше мне ничего не остается.
♦
Заранее никогда не скажешь, каким отцом станет твой будущий муж, но некоторые признаки существуют. Скажем, то, как он ведет себя с твоими младшими братьями (Омер и Гай в Асафа просто влюбились. Когда он вечером приходил к нам, они повисали у него на плечах; перед ужином играл с ними в прятки, после ужина – в искателей сокровищ: распихивал по всему дому клочки бумаги с подсказками и, пока они их собирали, давая взрослым часок передышки, готовил им «сокровище» – клубничное желе).
Или возьмем его реакцию на маленьких детей, нарушающих «личное пространство» взрослого (в медовый месяц, который мы проводили в Париже, мы как-то зашли в ресторан. За соседним столиком сидела семья с девочкой, и та не переставая хныкала. Вместо того чтобы разозлиться и потребовать от официанта пересадить нас за другой столик, Асаф принялся шутить с девочкой, изображая овощи. Когда он показал ей кабачок, ее родители растаяли и пригласили нас на уик-энд в свой летний дом в Ницце).
Но, возможно, самый верный знак – это его отношение к той девочке, которая по-прежнему жива в твоей душе. В конце концов, даже у самой сильной женщины бывают минуты, когда она нуждается в защите. Грипп, который лишает тебя последних сил. Несправедливые придирки босса на работе. Или мелкое дорожное происшествие. На въезде в город. Ничего серьезного. Бампер чуть погнулся. Но ты жутко перепугалась. И тебе было необходимо услышать его голос по телефону. Так вот, в подобных ситуациях Асаф всегда был на высоте, всегда был готов помочь, не унижая меня покровительством. Он признавал мое право жаловаться, но никогда не пытался воспользоваться им в своих интересах. Вот почему – в том числе – я вышла за него замуж. (Были и другие причины: он любил разговаривать со мной в кино и не шикал на меня, как мои прежние бойфренды. У него хорошо пахло от головы. Он действительно признавал мои таланты. У него была изящная походка. Когда я с ним познакомилась, он еще собирал марки. Я верила, что он никогда меня не бросит. Он смотрел на жизнь как на игру в искателей сокровищ. Даже после нашего первого свидания он продолжал покупать у слепых и глухонемых брелоки для ключей. Когда мы в первый раз пошли с ним в ресторан и я заказала себе равиоли, он захотел попробовать у меня из тарелки… Все, стоп. Этот список не работает. Я думала, что эти воспоминания выжмут из меня слезу, но у меня такое впечатление, что я описываю незнакомца.)