Эшколь Нево – Медовые дни (страница 30)

Через несколько ходов он добился столь явного преимущества, что откинулся на спинку стула, взял горсть маслин и принялся с удовольствием их посасывать.

В этот момент в микве появились какие-то незнакомцы. Они пришли без шахматных досок и без банок с маслинами.

– Добрый день, – на иврите поздоровались они.

Шахматисты уставились на них.

– Мальчик, – обратился к Даниэлю один из пришедших, чье лицо показалось ему знакомым, – ты говоришь на иврите?

Даниэль кивнул.

– Скажи им, что их пребывание здесь незаконно. Скажи, что они должны немедленно очистить помещение.

Даниэль молчал. Он вдруг вспомнил, где видел этого человека с грустными зелеными глазами. На больших щитах на въезде в город. «Поздравляю с Песахом, праздником весны! Мэр Авраам Данино».

– Мальчик, – снова обратился к нему тот же мужчина. – Почему ты не переводишь?

– Чего они от тебя хотят? – прошептал ему Антон.

– Чтобы я перевел то, что он сказал, – ответил Даниэль. – Э-э-э… Антон, по-моему, этот человек – мэр города.

– И что он говорит?

– Что вам нельзя тут находиться. По-моему, он сказал, что это незаконно.

– Скажи мэру, – попросил Антон, – что мы крайне тронуты тем, что он наконец-то почтил нас своим визитом, и будем рады обсудить с ним любую тему. Но только после закрытия клуба. То есть в половине третьего.

По бокам от мэра стояли его спутники: молодой мускулистый мужчина (чем-то напомнивший Даниэлю тигра) и молодая женщина с серьезным, как у учительницы, лицом, но с озорными, как у школьницы, глазами. Несмотря на присутствие между ними мэра, Даниэль почувствовал, что эту пару связывает какая-то невидимая нить. Между тем троица, сбившись в тесный кружок, приступила к совещанию. Впрочем, то, как держался мэр, позволяло предположить, что у него есть конкретный план, а с остальными он совещался исключительно для самоуспокоения.

– Скажи им, – попросил он Даниэля через несколько минут, – что в половине третьего мы будем ждать их возле миквы. Надеемся встретиться с делегацией от жителей квартала, уполномоченных вести переговоры.

– Хорошо, – согласился Антон и попросил Даниэля добавить: – Нам неудобно вести переговоры с такими уважаемыми людьми на улице. Скажи, что я приглашаю их в гости.

Первым в дом вошел Бен-Цук. Следом за ним – с рукой в штанах по самые гениталии – Данино. Замыкала шествие Батэль. Обстановка показалась Бен-Цуку смутно знакомой, но он никак не мог вспомнить откуда, и это вызвало у него легкое беспокойство. Он несколько секунд в растерянности стоял в прихожей.

– Похоже на дом деда Нахума, правда? – прошептала ему на ухо Батэль.

В кибуце Бен-Цук жил у приемного деда Нахума, который наотрез отказывался признавать себя таковым. «Я тебе не дед, а ты мне не внук, – ворчал он. – Я ничего тебе не должен. Если бы ты мне не нравился, я бы тебя и на порог к себе не пустил».

Дед Нахум был одним из основателей кибуца, а какое-то время – даже секретарем правления. Пока не построили обувную фабрику. «Эти босоножки нас прикончат!» – гневно предрек он на общем собрании, но никто не прислушался к его предостережениям. Уже в первый год работы фабрика начала приносить доход, что позволило расширить бассейн, заасфальтировать дорожки, внести разнообразие в меню столовой и отправить больше молодежи на учебу. «Рвачи! Хапуги!» – бушевал дед Нахум на собраниях, на которые приходило все меньше народу. Он с грустью смотрел, как ликвидировали коровник, за ним – курятник, а на месте яблоневого сада возвели еще один фабричный цех. Сад вырубили за месяц до сбора урожая. На дорожках кибуца валялись раздавленные бульдозерами трупы незрелых яблок, и еще много дней в воздухе висел противный запах прокисшего компота. Однажды он схватил за грудки шедшего ему навстречу секретаря правления (это был отец Израиля) и заорал: «Вероотступник! Убийца! Твои проклятые босоножки убивают все, во что мы верили!»

Кибуцники их разняли, но дед Нахум все никак не мог успокоиться. Кончилось тем, что ему вызвали скорую.

Вернувшись после принудительного лечения, он, ко всеобщему удивлению, объявил: «Еду назад, в матушку Россию. Я перебрался в Палестину не для того, чтобы стать здесь мелким буржуем».

Никто не принял его слов всерьез, но он и правда начал готовиться к отъезду и первым делом ликвидировал в доме все признаки левантийского образа жизни, превратив его в «Москву Галилейскую»: купил на блошином рынке Городка-на-границе самовар, в лавке старьевщика в Портовом городе приобрел гипсовый бюст Ленина, ну а тома Пушкина и Лермонтова он и без того бережно хранил.

Затем он приступил к осуществлению своего замысла. То были времена железного занавеса, и московская баскетбольная команда «ЦСКА» только что продула в бельгийском Виртоне тель-авивскому «Маккаби». Дед Нахум разработал хитроумный и смелый план, как преодолеть все препятствия. Развесил на стенах большие карты; все промежуточные пункты своего путешествия пометил цветными кнопками; добавил неизвестно где добытые аэрофотоснимки погранзастав, а также обзавелся париками, накладными усами, набором для подделки паспортов и зимним снаряжением, поскольку часть пути намеревался проделать пешком по заснеженным ущельям в Татрах. Мошика, которого приемная мать послала к деду Нахуму отнести судки с едой (тот отказывался ходить в столовую), отчаянный план деда привел в восторг, и он предложил свою помощь. «Не нужна мне ничья помощь!» – рявкнул на него дед Нахум, но все же не прогнал мальчика (возможно, потому, что каждому нужен кто-то, кому можно довериться). Дед объяснил Мошику разницу между картами и аэрофотоснимками, объяснил, как изготовить фальшивый паспорт любой европейской страны, и даже раскрыл свой самый большой секрет: показал купленную у какого-то сомнительного типа в Городе грехов ручку а-ля Джеймс Бонд, стреляющую снотворными стрелками.

Дед Нахум был единственным, кто знал тайну Мошика, в которую проник случайно. Как-то ночью он прогуливался по кибуцу (он выходил только по ночам, чтобы ни с кем не встречаться) и услышал в кустах у реки подозрительный шум. Он взвел курок «беретты», которая всегда торчала у него за поясом, и пошел взглянуть: вдруг там арабские диверсанты. При виде открывшейся его взору картины он кашлянул и крикнул испуганному голому Мошику: «Ну ты даешь! Трахаешь невестку секретаря правления, а мне ничего не сказал? Тебе не стыдно? Когда натешитесь, жду в гости. Чаю попьем».

– Остерегайся этой женщины, – сказал он Мошику после этого чаепития. – Она напоминает мне мою покойную Эльку. От нее у тебя будут одни неприятности. Бросит она тебя.

В действительности «покойная» жена деда Нахума Элька не умерла, а сбежала в Англию с волонтером на двадцать лет ее моложе. Но дед Нахум объявил по ней шиву, чем вверг в ступор родственников, не понимавших, как им себя вести: то ли сидеть с ним в траурном шалаше, поставленном во дворе дома, то ли влепить ему пару затрещин и потребовать, чтобы он прекратил позорить их перед людьми.

– Даже глаза у твоей зазнобы бесстыжие, как у покойной Эльки, – добавил дед. – И ногти на ногах она тоже красит в красный цвет.

«Бойся женщин, которые красят ногти на ногах в красный цвет!» – предостерегал он Мошика после каждого визита Айелет, но продолжал приглашать их в гости, а когда они приходили, увивался вокруг нее, как влюбленный юнец, угощал конфетами, укрывал пледом, чтобы, не дай бог, не замерзла, ругал вместе с ней ортопедические босоножки и ее свекра и повторял, что красный педикюр ей очень идет. «Спасибо, дедушка Нахум», – отвечала она. После этого они распивали бутылку подогретого вина и заводили жаркий спор на актуальные темы. Они кричали друг на друга, а потом устраивали состязание – кто лучше знает малоизвестные исторические факты. Например, на каких выборах партия МАПАЙ вступила в коалицию с партией «Ахдут ха-Авода», образовав Объединение рабочих Израиля? Каким орудием был убит Лев Троцкий? Из-за разницы в возрасте Айелет, естественно, всегда проигрывала и в качестве наказания распивала с дедом еще одну бутылку вина. До дна.

«Как и почему два человека находят общий язык? – думал Мошик, глядя на них. – Загадка. Только когда она с дедом Нахумом, я могу представить себе, какой она была в детстве».

В ту ночь, когда она предложила ему все бросить и сбежать, он отправился к деду Нахуму. Больше ему посоветоваться было не с кем. Не у кого было спросить, почему его так напугало ее предложение. Ведь, казалось бы, он так об этом мечтал. Но, подойдя к дому Нахума, он увидел, что дверь заперта, а к ней приклеена желтая записка: «Уехал в Россию. Назад не вернусь».

Первая открытка от деда Нахума пришла через неделю. «Все идет по плану, – писал он из Вены. – Надеюсь, у тебя все в порядке. Привет твоей красавице». Потом Мошик получил открытки изо всех остальных пунктов, обозначенных на большой карте цветными кнопками: из Осло, Стокгольма, Хельсинки. На последней открытке были изображены Кремль и Красная площадь. «Я вернулся домой, – прочитал Мошик. – Да здравствует революция!» Больше открыток не было.

Может, деда Нахума арестовали и сослали в Сибирь? Может, он умер и его похоронили там, где он родился? И что бы, интересно, он сказал, если бы в ту роковую ночь оказался дома? Стал бы его уговаривать? Сказал бы: «Брось сомневаться, наплюй на то, что люди скажут, и беги с Айелет!»