Эшколь Нево – Медовые дни (страница 24)
Пересаживаясь с попутки на попутку, она добралась до моря. В прибрежном ресторане сидели три израильтянина. Впервые за долгое время она услышала речь на иврите. Один из мужчин мускулистой подтянутой фигурой и кошачьими движениями напомнил ей Мошика. Она опустилась на подушку и, пользуясь тем, что они не догадывались, что она их понимает, стала подслушивать. Двое обсуждали достоинства и недостатки ее внешности, но парень, похожий на Мошика, сидел потупившись и смущенно молчал. Она тут же решила, что переспит с ним. Айелет заговорила с ним на испанском, которому научилась от отца, и они переспали в его домике на односпальном матрасе. В момент оргазма она вдруг перешла на иврит. Парень обалдел и немного обиделся, что она выставила его идиотом. Она извинилась и взяла в рот его еще влажный от ее выделений член, а про себя подумала, что он ничуть не похож на Мошика. Когда он засопел и заснул, она достала блокнот и записала: «Никогда не узнаешь, насколько глубоко проник в твое сердце человек, пока не попробуешь его оттуда извлечь».
Рано утром, не дожидаясь, пока парень проснется, она собралась и уехала.
Пока ее вез тряский автобус, она прыгающим почерком записала: «На этом пляже нет спасателя».
Она вышла на другом пляже, о котором узнала, подслушивая накануне израильтян. Они говорили, что там живет химик, который производит в своей лаборатории запрещенные вещества для американского рынка и бесплатно испытывает их на всех желающих.
Одно из них – в пластиковом пакетике цвета какао – она попробовала и уже через несколько минут беседовала со своим отцом. Они сидели на тяжелом густом облаке – из тех, что проливаются на землю дождем, – а возле них, на другом облаке, восседал ее гуру. Отец выглядел безмятежным и не утратил спокойствия, даже когда она задала ему мучивший ее вопрос: «Почему?» Но не успел он открыть рот для ответа, как гуру закричал: «Нет ничего, кроме сознания! Нет ничего, кроме сознания! Нет ничего, кроме…» – и заглушил голос отца. Так она его и не услышала.
Она купила у алхимика тридцать пакетиков и с каждым приемом немного приближалась к ответу отца; казалось, еще чуть-чуть, и она наконец его расслышит, но этому всегда мешал какой-нибудь посторонний звук.
Через месяц она потеряла сознание. «Какао» подавляло жажду и аппетит, поэтому она почти не пила и ничего не ела. Находившаяся на пляже израильская супружеская пара доставила ее в грязную больницу. Как только ее капельницами привели в чувство, она оттуда сбежала и снова явилась к химику.
– Хватит, красавица. Тебе пора завязывать, это становится опасным, – сказал химик.
Она приблизила к нему лицо, обдав его своим дыханием:
– Мне надо еще. За один пакетик я готова на все. Буквально на все.
В блокноте она в этот период не писала.
Израильские туристы, заметившие, что она подсела на какую-то дрянь, позвонили в посольство, и на пляж прибыла специальная бригада по борьбе с наркотиками. Возглавлял ее верзила с пронзительным взглядом, подполковник в отставке Гад Ронен. Именно он на руках и отнес Айелет в присланный за ней вертолет. Во всяком случае, так впоследствии утверждал он сам. Она ничего не помнила. Сознание у нее к тому времени полностью заволокло облаками.
– Ты была легкая, как ребенок, – сказал он ей позднее за сытным, как принято в Израиле, завтраком, который для нее приготовил.
«Я не верю этому человеку, – записала она в блокноте, когда он ушел в посольство. – Он слишком надежный».
Однажды утром, оставшись одна в его большом доме, она позвонила с его телефона в правление кибуца. Пока она набирала номер, палец у нее дрожал, а рука покрылась гусиной кожей. Она попросила к телефону Мошика.
– Мошик тут больше не живет, – ответила секретарша. – Перебрался в Город праведников.
– В Город праведников?
– Да. В религию ударился. Представляешь? Демобилизовался и женился на дочери раввина. Кстати, Израиль тоже женился. На Михаль. Помнишь Михаль? Ну, она еще после армии в Японию уехала, торговала бижутерией. Свадьбу, само собой, сыграли в кибуце. На лужайке. Перед столовой. Было здорово. А сама-то ты как, Айелет? Тут про тебя болтают всякое…
– Правильно болтают.
Айелет повесила трубку, а про себя подумала: «Никого у меня больше нет в этом мире».
В тот день, вернувшись домой, подполковник в отставке Гад Ронен обнаружил на клавиатуре компьютера записку: «Пожалуйста, не надо меня спасать. Спасти себя могу только я сама». Еще через две недели ему сообщили, что видели на одном из больших рынков на юге Индии красивую израильтянку в драной майке и с затравленным взглядом – она просила милостыню. Он слетал туда на своем вертолете и снова на руках отнес ее к себе. Уложил в застеленную белоснежной простыней кровать, подождал, пока она заснет, попытался выяснить, нельзя ли отправить ее в Израиль, и узнал, что у нее там никого нет: отец покончил с собой, когда ей было шестнадцать, с матерью она с тех пор не общается, а ее единственная сестра лежит в психушке.
– Я же просила не спасать меня, – проснувшись, сказала она.
– Это моя работа, – ответил он. – За это Министерство иностранных дел платит мне зарплату.
– Ладно. Но знай, что я никогда тебя не полюблю. Даже не рассчитывай. В кино, даже если женщина в начале говорит это мужчине, в конце она оттаивает, и потом они живут долго и счастливо. Но у нас этого не будет, ясно? Мое сердце не просто превратилось в лед. Оно умерло.
Она прожила у него два года. Два года – только кажется, что это много, но на самом деле это один день плюс один день плюс еще один день…
Они вместе смотрели по спутниковой антенне израильское телевидение. Вместе принимали по пятницам гостей и готовили угощение. Она помогала ему писать отчеты. Он учил ее управлять вертолетом (это было потрясающе, хотя иногда у нее появлялось желание врезаться в гору). Они приглашали его друзей по работе. Ходили в кино и, сидя в темном зале, держались за руки. Вернее, это он держал ее за руку.
«Мы оба ждем, когда в нас что-то прорастет», – записала она в блокноте.
«За первой комнатой археолог души обнаружил еще одну, более древнюю», – записала она в блокноте.
«Как тебе не стыдно, Айелет? По крайней мере, хотя бы переспи с этим великодушным человеком», – записала она в блокноте.
Но она с ним не переспала. Ее конфликт с собственным телом был слишком острым, а злость на мужчин – слишком сильной. Кроме того, ее никогда не тянуло к верзилам с пронзительным взглядом.
Спали они в разных комнатах. Иногда он приводил к себе женщин, и она слышала их сладострастные стоны. Он пытается вызвать в ней ревность, поняла она.
– Я тебя не ревную, – сказала она ему. – Потому что я тебя не люблю. И никогда не полюблю.
– Я знаю.
«Возможно, – записала она в блокноте, – мы подходим друг другу больше, чем кажется на первый взгляд. Я не могу любить, а он не способен быть любимым».
Когда срок его пребывания в Индии истек, он предложил ей вместе с ним вернуться в Израиль.
– Не могу. Слишком рано. Слишком больно, – сказала она и добавила: – Спасибо тебе за все, Гади, но с этим пора кончать.
Она осталась в его большом доме одна. Чтобы ее не выбросили на улицу, он оплатил ей аренду на год вперед. Но без него ей стало скучно. Она скучала не по нему – просто ее одолевала скука. Она записалась в библиотеку при центре Хабада. Там был отдельный зал не религиозной, а светской литературы: длинные ряды полок с книгами, привезенными израильскими туристами, в том числе вышедшими за последние шесть лет, пока она жила за границей. Она читала запоем. Чтение помогало ей вспомнить, что значит быть человеком. Она проглатывала книгу за два дня и шла за новой.
«Мир – это очень узкий мост, – записала она в блокноте. – И доски этого моста – книги».
За три месяца она перечитала все имевшиеся в библиотеке романы и, чтобы не упасть в черную реку под мостом, стала бродить по улицам города в надежде встретить израильских туристов и разжиться у них книгами. Пыталась выменять их на свои, приглашала бесплатно переночевать у нее в большом доме, а одному туристу, у которого была книга Давида Гроссмана, даже предложила свое тело – уж очень ей хотелось ее прочесть. Но через некоторое время и эта жила иссякла: все везли из Израиля одни и те же немногочисленные бестселлеры. Тогда она снова отправилась в центр Хабада и приблизилась к полкам, от которых раньше шарахалась, как от огня, – тем, где стояли труды по иудаизму.
«Ничего, на войне как на войне, – подбодрила она себя. – Кроме того, если это увлекло Мошика, может, это не так ужасно?»
Осталось последнее – установить лампы дневного света. Бен-Цук чуть выждал, с удовлетворением оглядывая дело рук своих, после чего влез на стремянку, одну за другой привинтил длинные трубки, щелкнул выключателем – проверить, что все работает, – и заменил перегоревшую лампу. Помещение залил мягкий свет. Полки сияли чистотой. Удобные ступени манили по ним спуститься. Два месяца работы – и вот она, первая миква в Сибири!
Приходивший накануне представитель раввината ворчал, что аварийный выход находится не там, где положено, но дал добро на открытие миквы. (Еще бы он его не дал! Вся деятельность раввината полностью зависела от финансовой поддержки Данино.) Бен-Цук разделся и аккуратно сложил одежду на скамью, поставленную специально с этой целью. Дома Менуха вечно пилила его за разбросанные как попало вещи, но здесь царил такой порядок, что ему не хотелось его нарушать. Прежде чем опустить в воду ногу, он прочитал молитву. Ее текст, заключенный в рамку, висел перед входом в микву, но Бен-Цук не нуждался в подсказках.