Эшколь Нево – Медовые дни (страница 21)

За несколько дней до свадьбы с Менухой он рванул в Город песков, где несколько часов колесил по улицам с открытым окном, вертя головой по сторонам, в надежде увидеть Айелет.

Из армии он тоже ушел не сразу: боялся перейти Рубикон и долго стоял враскоряку на разных его берегах.

Днем он делал вид, что по-прежнему придает работе в разведке большое значение: требовал от солдат все новых донесений, основанных на подслушанных там и сям разговорах, и фиксировал на картах и слайдах передвижение войск противника. Но чем дальше, тем больше его мучил вопрос, которым раньше он никогда не задавался: какой во всем этом смысл? Неужели максимум, на что он, Моше Бен-Цук, способен, это регистрировать передвижение вражеских войск отсюда туда и оттуда сюда?

Бессонными ночами он один, без полагающегося напарника, читал Библию и Талмуд. Читал, размышлял и продолжал читать, позволял древним словам взламывать сейф его детских воспоминаний. «Посему оставит человек отца своего и мать…» И вдруг он видел маму – в зеленом платье, она играла ему на флейте. Он лежал в постели под одеялом – болел? – а она ему играла. Что именно? Ему никак не удавалось вспомнить мелодию. Но что это? У нее большой живот? Мама была беременна? Тогда что случилось с ребенком? Может, это и была «болезнь», от которой она умерла? Неожиданно мама перестает играть, потому что в комнату входит вернувшийся с войны отец в армейской форме и трогает мамин живот. Что это была за война? Судного дня? По времени вроде подходит. Но почему он без кипы? Снимал ее перед боем? Или это чей-то чужой отец, затесавшийся в его воспоминания по ошибке?

На рассвете он закрывал глаза и с пронзительной ясностью понимал, что эти книги – его единственный шанс на спасение. «Приблудным» он как был, так и останется, но если проявит должное рвение, то Всевышний – покровитель всех «приблудных» – протянет ему руку.

После утренней молитвы Бен-Цук пил черный кофе, ехал на базу, вполуха слушал доклады подчиненных и механически кивал, получая очередной приказ начальства. В неприлично долгий обеденный перерыв он забирался на заднее сиденье своего «рено» и там отсыпался.

Но сколько веревочке ни виться, а конец будет. Низкая эффективность руководимого им отдела вызвала недовольство начальства, и ему предложили досрочную демобилизацию на выгодных условиях.

Через несколько недель после того, как он сдал казенное имущество, оставив себе только несколько дорогих сердцу аэрофотоснимков, ему на глаза попалось объявление в местной газете о конкурсе на замещение вакантной должности помощника мэра. «Вот твой шанс стать Абой Хизкией, – сказал он себе. – Посвятить свою жизнь другим людям. Отказаться от себя и забыть о своем горе».

– Не ходи туда, праведник, – сказал Бен-Цуку продавец газет, когда он попросил у него ручку, чтобы обвести кружком объявление. – Там сплошная коррупция и кумовство. В некоторых отделах у всех сотрудников одна и та же фамилия. Понимаешь, что это значит?

Во время собеседования Данино изложил Бен-Цуку свои планы.

– Проклятье этого города – кондиционеры! – сказал он. – Когда у жителей равнины не было в домах кондиционеров, они каждое лето приезжали к нам подышать горным воздухом. Город жил за счет туризма. Но сейчас все изменилось, и мы должны искать новые способы привлечения туристов. Нам нужен креатив! А мне – человек, который будет моей правой рукой, – добавил он, опуская левую руку на плечо Бен-Цуку. – Бывший офицер, человек деятельный, способный выполнять мои поручения. В этом городе все надеются на чудо, а мне нужен человек, крепко стоящий ногами на земле.

– Но я тут новенький, – ответил Бен-Цук. – Никого здесь не знаю.

– Это как раз хорошо, сынок. Ты ничем себя не замарал, не связан обязательствами ни с одной религиозной общиной и не имеешь высоких покровителей, перед которыми должен отчитываться.

– Кроме Всевышнего, – уточнил Бен-Цук.

– Разумеется, – согласился Данино.

Поначалу Бен-Цук занимался решением хозяйственных вопросов (даже святые города сталкиваются с проблемами организации повседневной жизни): убирал кошачьи трупы и чинил уличные фонари, восстановил упраздненный ранее департамент городского благоустройства и перевозил с места на место времянки. Попутно он изучал город и его язык – поскольку у каждого города есть свой особенный язык. Когда жители Города праведников назначают встречу «у щита», они имеют в виду дорожный щит в начале пешеходной улицы. Когда их спрашивают, как добраться до того или иного квартала, они не показывают дорогу, а интересуются, кто вам там нужен. В городе всего один светофор, у которого только два сигнала – красный и зеленый, зато сотни, если не тысячи, кружек для пожертвований. В магазинах. В киосках. У входа в поликлиники. В общественные туалеты. Возле каждой из десятков микв. Перед каждой ешивой. Стук монет о дно кружек, словно метроном, задает городу ритм, которому подчинены все прочие звуки. В этом ритме жильцы выбивают на балконах пыльные ковры; гудят, вызывая из дома клиентов, таксисты и, давая задний ход, владельцы пикапов; летом играет музыка в фургонах мороженщиков, а зимой колотит по крышам град; мужья кричат на жен; матери скликают домой детей – во второй, третий, четвертый раз; проповедуют хабадники; шумит крыльями история; льется блюз старомодных лавчонок; грохочут выстрелы на городском стрельбище; визжат дрели; жужжат газонокосилки; разговаривают с детьми учителя начальной школы… Эти городские звуки сливаются в единый слаженный хор, который набирает громкость, к концу недели перерастая в рев; но тут наступает суббота, из каждого окна слышатся праздничные песнопения, а потом воцаряется тишина. Впрочем, и у тишины есть своя тональность и свой ритм.

Вечер пятницы Бен-Цук проводил в гостях у Данино, а в субботу утром, после синагоги, шел пешком в лес, на могилу Абы Хизкии и его жены, где молился в одиночестве. Он просил Всевышнего дать ему силы продержаться всю субботу на мороженом, не повторять совершенных в прошлом ошибок, забыть Айелет и создать семью.

Менуху он впервые увидел в одном из переулков Старого города; дело было в субботу вечером. В компании подруг она выходила из сиротского приюта. Симпатичная, в серых чулках. Он задержался на ней взглядом, их глаза встретились, и ему показалось, что она улыбнулась. Он навел о ней справки. «Даже не думай, – объяснил ему знакомый. – Она принадлежит к одному из старейших в городе семейств, а в приюте только волонтерит. Ты рядом с ней – жалкий кающийся грешник». – «Но ведь в Талмуде сказано, – возразил Бен-Цук, – что даже праведники недостойны стоять рядом с раскаявшимся грешником». – «Тебя, наверно, забыли предупредить, – засмеялся знакомый, – что праведники не стоят рядом с грешниками потому, что боятся, как бы те не женились на их дочерях».

И все же он решил с ней познакомиться. Было в ней что-то царственное. Ее подруги, выходя на улицу, старались сделаться как можно более незаметными, а она вышагивала, гордо выпрямив спину. Общий знакомый устроил им короткое свидание. Она возвращалась домой из сиротского приюта, а он поджидал ее на углу, под фонарем, и курил «Ноблес». При ее приближении он бросил сигарету и двинулся ей навстречу. Все ее подруги мгновенно растворились.

– Вы меня заинтересовали, – в упор глядя на нее, сказал он.

– У нас не принято так говорить.

– А как принято?

– Для начала болтают о том о сем. Потом обсуждают главу из Пятикнижия, которую читают на этой неделе. Потом – свежий скандал в Министерстве по делам религий. Ну и другие сплетни.

– И вам это действительно интересно? Вся эта ерунда?

Она промолчала, но покраснела и опустила глаза. «Девственница, чистая душа», – подумал он и рядом с ней почувствовал себя грязным. Расспросил ее о подругах и сестрах. Она коротко рассказала о каждой. По ее словам, все они были просто прекрасные. У одной – золотое сердце, вторая – смышленая, третья – трудолюбивая.

– Когда мы можем встретиться еще раз? – спросил он, заметив, что она боязливо оглядывается по сторонам.

– У нас не принято назначать свидания.

– А если я на следующей неделе буду в это же время случайно стоять под этим фонарем? Вы сможете случайно пройти мимо?

– Смогу, – сказала она, и в глазах у нее загорелся озорной огонек. – Только, – деловито добавила она, – лучше не под фонарем, а в тени.

Они встречались еще несколько раз. Тайком. Соблюдая дистанцию, разумеется. Иногда случайно задевали друг друга плечом. Иногда соприкасались носками ботинок. Но не более того. Боже упаси.

– Как поживают дети? – спрашивал он ее на каждом свидании, так как о сиротах она говорила охотнее всего. Она начинала рассказывать: кто сегодня отпустил смешную шутку, кто шалил… Однажды, еще до того, как он успел задать вопрос, похвасталась:

– Сегодня утром мы с детьми красили могилу святого ребе, главного праведника, и дипломированный экскурсовод прочел нам про него короткую лекцию. Так вот, оказалось, что даже я не все о нем знала.

– Например? – поинтересовался Бен-Цук.

– Например, святой ребе умел говорить на птичьем языке. Выучился ему, когда подолгу жил отшельником в горах, и впоследствии этим пользовался. Он их звал, а потом отпускал на свободу. Точно воспроизводил голоса разных птиц, и они ему отвечали.