Эшколь Нево – Медовые дни (страница 11)

Антон пришел с опозданием и сел рядом с ней. Свободных стульев в зале было много, но он сел рядом с ней, и это показалось ей невежливым. Она вообще находила Антона человеком неприятным. По ее мнению, он не умел есть, носил уродливые белые мокасины и флиртовал с молодыми нянечками. Как будто не понимал, что он старый хрыч и выглядит просто смешно. Тем не менее, когда он сел рядом, по ее телу прокатилась легкая дрожь. И такая же, только более сильная, когда он коснулся коленом ее ноги. Она решила, что это остаточные проявления гриппа, которым она болела на прошлой неделе, отодвинула свой стул и сосредоточилась на фильме. Ближе к концу картины она не удержалась и скосила на Антона глаза. Он плакал! Слезы абсолютно не вязались с ее представлением об этом человеке, и Катя списала их на его проблемы со здоровьем. Наверное, у него конъюнктивит. Или воспаление слезных каналов.

Фильм кончился. Немногочисленные зрители встали с мест и разошлись по своим комнатам. Только они с Антоном продолжали сидеть и смотреть на бежавшие по экрану титры.

– На самом деле, – сказал он вдруг, не глядя на нее, – все фильмы Михалкова про одно и то же.

– Про что же, интересно? – спросила она саркастически, не поворачивая головы.

– Про трагическую и прекрасную силу любви, – ответил Антон. – Про то, что она способна двигать горы и рушить мосты. Про то, что она одновременно и ослепляет людей, и раскрывает им глаза. Он говорит об этом и в «Урге», и в «Утомленных солнцем», и здесь тоже. Его героев лихорадит от любви. И мужчин, и женщин. Любовь у него – это хроническая болезнь. Но она же и лекарство.

– Как красиво вы это сказали…

Тогда она впервые удивилась тому, что будет много раз поражать ее впоследствии: его способности говорить как по писаному, словно, прежде чем произнести фразу, он выстраивает ее в уме в строго продуманном порядке.

По экрану проплыл последний титр с именем режиссера. Повода продолжать сидеть в зале больше не оставалось.

– Я видела, как вы плакали, – сказала Катя, по-прежнему не глядя на него.

Она боялась, что, если их глаза встретятся, это все испортит.

– А-а, это, – пренебрежительно махнул он рукой. – Конъюнктивит.

– Я так и подумала.

Запахло стиркой, резко и неприятно. В строящемся новом крыле здания что-то сверлили, и до них доносилось глухое жужжание дрели. Раздался щелчок – кассета в видеомагнитофоне докрутилась до конца, и пленка стала отматываться назад. Катя сидела не двигаясь. Антон тоже. Протянувшаяся между ними ниточка была очень тонкой, и любой неосторожный жест…

– А зачем я, собственно говоря, вру? – неожиданно повернулся он к ней. – В нашем возрасте уже можно позволить себе правду. Верно?

– Можно, но не всегда нужно, – ответила она, тут же проникаясь ненавистью к той женщине, что сидела внутри нее и иногда говорила ее голосом.

– Нет у меня никакого конъюнктивита, – сказал он. – Я плакал, потому что подумал… Прежде чем я доберусь до конечной остановки, мне хотелось бы еще хотя бы раз пережить ощущение этой бури. Но я не уверен, что это возможно.

– И вы еще жалуетесь? Вы все-таки это испытали, пусть всего раз в жизни. Многим и этого не дано. Многие думают, что такое бывает только в кино.

– Катя, так мы все – кинозвезды, – сказал он и посмотрел ей в глаза серьезно и сосредоточенно, как будто в данный момент они занимались любовью и он был в ней. – Мы все – кинозвезды, и мы играем в фильме, который снимают про нашу жизнь.

Она рассмеялась. И тут же извинилась, чтобы он не подумал, что она смеется над ним. Просто у него было такое лицо… Она снова засмеялась, и он, нисколько не обидевшись, засмеялся вместе с ней.

– Это все фильм виноват, – он показал рукой на экран. – Слишком на меня подействовал. Надо ограничить его аудиторию публикой до шестидесяти. Пусть его смотрят те, кто еще способен контролировать свои эмоции. Почему некоторые фильмы запрещают смотреть детям и подросткам «до»? Должно быть наоборот!

В тот же вечер она пригласила его к себе. Он ласкал ее, целовал и обнимал, но заниматься с ней сексом не захотел. Сказал: «Еще рано». А она подумала (и впоследствии думала так же много раз): «Это человек-сюрприз, как шкатулка с двойным дном» – и влюбилась в него окончательно. Она не разлюбила его, даже когда узнала, что он не еврей, и убедилась, что, несмотря на умение раскатисто смеяться, иногда совершенно неожиданно, – он погружается в черную меланхолию, которая может длиться несколько недель. Она не разлюбила его, когда выяснилось, что, обладая несомненно высоким интеллектом и постоянно стуча на пишущей машинке, он всю жизнь проработал обыкновенным слесарем. Что к любому блюду он добавляет рубленый чеснок. Что в ту самую первую их ночь он не переспал с ней по вполне определенной причине.

По дороге домой они прошли мимо красивого коня шоколадной масти. Никита успел подыскать себе других слушателей, чтобы мучить их рассказами о Михалкове, и Катя с Антоном шагали вдвоем. Молча. Она – во власти воспоминаний, а он… Поди догадайся. Она уже достаточно ему доверяла, чтобы не лезть без нужды в его мысли. Вдруг он оторвался от нее и приблизился к забору.

– Иди сюда, коняшка! – позвал он, и конь, гордый своей красотой, подбежал к нему.

Антон сунул руку в щель в заборе, потрепал коня по морде и что-то ему прошептал.

Вчера ночью, после очередной неудачной попытки, Антон скатился с Кати, лег рядом с ней на спину и сказал:

– Хватит. Все равно ничего не выходит. Таблетки не помогают.

– Ничего страшного. Это не имеет значения, – сказала она, а про себя подумала: «Жалко, что в постели у него пропадает чувство юмора. На самом деле все это смешно».

– А мне страшно, – сказал он. – Я больше так не могу. Я не могу смотреть, что с тобой творится.

– Со мной? – удивилась она.

– С тобой. Чтобы такая женщина, как ты… в расцвете лет… тратила время на меня… Я хочу, чтобы ты знала: я не против того, чтобы ты… ну, встречалась с другими. Я совершенно не против. Я не хочу, чтоб ты лишала себя удовольствия. Для этого нет никаких причин. Я думал, что здесь, в Израиле… Новая жизнь и вообще… Но если я не могу… Тогда пусть кто-нибудь другой…

– Какой еще «другой»? Ты что?

– Есть много таких, кто…

– Кто, например? – перебила она его. – Антон, это очень мило, что ты так думаешь. Мне это льстит. Но я уже старая.

– Я уверен, что Никита…

– Антон, ты меня поражаешь. Ты думаешь, я готова броситься на шею каждому болтуну? Может, он того и хочет, но… Этого мало. Я тоже должна захотеть. А я не хочу никого, кроме тебя.

– Я тебе не верю. Ты хочешь сказать, что в нашем квартале тебе ни разу никто не приглянулся? Этого не может быть.

– Ты прав, – сказала Катя, стыдливо потупившись.

Настало молчание. Катя не торопилась его прервать, словно собиралась с духом перед исповедью. Она чувствовала страх Антона, который весь сжался, но продолжала молчать. Это доставляло ей наслаждение.

– Конь, – наконец сказала она.

– Что «конь»?

– Ну понимаешь, время от времени меня преследуют мысли о коне.

– О каком еще коне?

– Об арабском скакуне. Ну том, на аллее. У него красивый зад. А ты знаешь, как мне нравятся мужские задницы.

Антон сел в кровати, взглянул в ее смеющиеся глаза и захохотал.

Отсмеявшись («Антон вернулся!» – подумала она), он сказал:

– Можно с ним завтра поговорить. Ну с твоим конем. Спросим, согласен ли он.

– Ну? Что ты ему сказал? – спросила Катя, когда Антон отошел от ограды вольера и взял ее под руку.

– Сказал, чтобы он не смел к тебе приближаться. А если попробует, я отрежу ему яйца и поджарю к ужину на подсолнечном масле. На сковородке!

Они с Катей дружно засмеялись.

За Тополиной аллеей начинался спуск к кварталу. Антон замедлил шаг. Он знал, что Кате трудно идти под горку из-за больных коленей. Однажды у нее на этом самом спуске развязался шнурок, и он, не сказав ни слова, наклонился и его завязал. Чтобы Кате не пришлось нагибаться.

В конце спуска, слева, высились строительные леса. При виде их Кате стало ужасно жалко Антона. Как он хотел, чтобы построили этот клуб! С тех пор как они здесь поселились, он ни о чем другом не говорил с подобной страстью. И такое разочарование! Они медленно шли мимо стройки. Катя бросила взгляд на Антона и почувствовала укол тревоги. Сколько еще таких разочарований он выдержит, прежде чем снова впасть в депрессию?

– Наверно, деньги кончились, – мрачно сказал Антон. – Начали стройку, а тут выяснилось, что она обходится дороже, чем планировалось. Или рабочие потребовали надбавки. Постой-ка… – Его глаза загорелись надеждой. – У меня идея! Почему бы нам, мужчинам квартала, не достроить клуб собственными силами? Шпильман когда-то работал бригадиром строителей. Да и мы, остальные, не безрукие. И Школьник, и Грушков, и я. Что нам помешает? Приду домой – напишу им. Кому им? Мэрии, конечно! Их эта идея обрадует, можешь не сомневаться.

– Что значит «не утверждают»? – вскипел Данино.

Бен-Цук старался сохранять спокойствие, но чувствовал, как у него немеет затылок – верный признак приближающегося срыва.

– Они бракуют всех, кого я им посылаю, – объяснил он.

Чем больше он старался унять дрожь в голосе, тем заметнее тот дрожал.

– На каком основании? По какой причине? – спросил Данино.

– Каждого по своей. Один курил гашиш, второй когда-то водил шашни с арабкой, третий – тайный гомик, у четвертого отец сидел за ограбление банка, у пятого родился в Сирии…