Эсфирь Цюрупа – Улица Зелёная (страница 3)
– Здравствуйте, – вежливо говорит Матвей сторожу.
Но тот не отвечает: наверно, не слышит. Сторож глядит себе на живот. На животе у него висит транзистор. Из транзистора несутся крики. Наша команда атакует ворота противника.
– Давай, давай! – торопит сторож и притоптывает ногой. Непонятно, кого он торопит – футболистов или корову и телка, чтобы живей объедали вишнёвое деревце?
Матвей срывает клок травы и протягивает маленькому бычку. Тот осторожно берёт траву мягкими губами, потом вдруг дёргает травинки и жуёт. Матвей гладит его шелковистую морду, твёрдые бугорки на лбу, где вырастут рожки.
– Знаете, – говорит Матвей сторожу, – прадед нарочно сюда вишенку высадил, чтоб на улице было красиво, а не чтоб коровы ели.
– Вам-то какая прибыль? Всё одно урожай мальчишки оберут, вам не достанется, – отвечает сторож.
– Ну и пусть. Прадед сказал: весной зацветёт вишня – красота!
Сторож хмыкает:
– Красота! Из неё шубы не сошьёшь.
При чём тут шуба?
– А прадед сказал: красота будет для всех прохожих, – упорствует Матвей.
– Больно добрый твой прадед, – недовольно говорит сторож.
– Да, он добрый, – соглашается Матвей.
– И больно умный, – прибавляет сторож так сердито, словно добрым и умным быть плохо.
– Конечно, умный, – соглашается Матвей.
– Го-ол! – вдруг кричит сторож.
Корова шарахается, бычок скачет, обгоняя её, и сторож идёт вслед за ними дальше по улице и уносит с собой шум и крики стадиона.
Матвей последний раз взглядывает на опушку. Теперь уж никого не видно: все углубились в лес. И вдруг…
И вдруг из кустов вынырнули две фигуры. Пригибаясь, таясь, они пересекают солнечную улицу. Они всё ближе. Конечно, Матвей сразу их узнал: впереди бежит Панков, он тащит за руку Дёмочкина. Кудряшки на Дёмочкине вздрагивают, глаза полны испуга. А кто бежит за ними на тощих ногах? Ну ясно, Пискля! И уже слышно, как он канючит тонким голосом:
– Я с ва-а-ами… А то скажу Зое Петровне-е-е…
Они, запыхавшись, останавливаются возле Матвея. У каждого за пояс заткнута пустая сумка для шишек.
– Пусти скорей, пусти скорей, – говорит Панков, – пусти, пока никто не видел!
Матвей приоткрывает калитку. В щель вихрем вырывается с участка Гамбринус. Он скачет на задних лапах, стараясь лизнуть каждого гостя в нос. Он любит гостей.
– А петух где? – спрашивает Пискля из-за спины Дёмочкина.
– Заперт он в сарае.
Тогда храбрый Пискля вылезает вперёд.
– Мы удрали! – объявляет он.
– Мы бы ещё раньше сбежали, но Дёмочкин задумался, – объясняет Панков.
– Я не задумался, – возражает Дёмочкин, – просто там была божья коровка, и у неё крыло не складывалось. Я помог, и она его спрятала.
– А Писклю никто с нами не звал – он сам увязался, – говорит Панков. – У него уши, как радары на аэродроме, во все стороны крутятся и всё подслушивают. От него не отвяжешься. Ладно уж, возьмём и его? – спрашивает он Матвея.
Матвей очень удивлён. Оказывается, они все вместе должны куда-то брать и Писклю?
– К-куда? – растерянно спрашивает Матвей и крутит вихор на затылке, так что тот встаёт столбиком. – Куда возьмём?
– Туда.
Панков глядит поверх головы Матвея, и Дёмочкин, и Пискля. И Матвей тоже оборачивается. Он видит белку: она сидит на подоконнике светёлки, держит в лапах орех, грызёт, и скорлупки скатываются с подоконника вниз. Прадед всегда насыпает орехов у себя на окошке.
– Туда! – пищит Пискля и тычет вверх пальцем.
– Туда, – кивает Панков и глядит в лицо Матвею по-доброму. – Мы, честное-пречестное, ничего не будем трогать руками. Ты нам покажи разные ископаемые штуки, которые твой прадед собирает, и мы уйдём. Нам только на черепки посмотреть…
Но ведь прадед не позволяет ходить в светёлку без него! Там у него рабочий кабинет. Там стол, заваленный бумагами и фотографиями, там пишущая машинка.
– Он черепки не собирает. Он берёсты собирает – древние берестяные грамоты, письма. Их читать надо, а без этого всё равно не интересно.
– А я умею читать даже самые длинные слова. И писать уже умею, – говорит Панков.
– Мы только посмотрим и уйдём, – тихо просит Дёмочкин и улыбается с такой надеждой, и синие его глаза глядят так просительно, что Матвей сразу понимает: если он не покажет ископаемые штуки, ребята станут самыми несчастными людьми на свете.
И тогда Матвей чувствует горячее, нетерпеливое желание сейчас же, сию минуту сделать их счастливыми.
Он кивает: ладно уж, пошли.
Но едва они делают первый шаг, как их настигает страшный крик.
– Бе-ей! – несётся с террасы. – Да не выкозюливай, а бей!..
И сейчас же из всех окон на улице Зелёной доносится дружный вздох: «Штанга-а!..» И перепугавшиеся ребята понимают: да это же футбол!
– Кто у вас так сильно болеет? – спрашивает Панков, а Дёмочкин и Пискля всё ещё испуганно косятся на террасу.
– Это прабабушка, – отвечает Матвей.
– А у вас цветной телевизор? – спрашивает любопытный Пискля.
– Не-а.
– И у нас нет, – кивает Пискля, – лучше бы я у наших соседей родился: у них цветной.
Тут Дёмочкин перевёл испуганные глаза на Матвея.
– Ay вас не пожар? – спрашивает он.
Из распахнутого окна ползут вверх, в зелёные ветки хвои, струи синеватого дыма.
– He-а… Это моя прабабушка курит.
Ребята с сомнением глядят на террасу.
– Она у тебя какая-то неправильная, твоя прабабка! – удивляется Панков. – За «Спартак» болеет, курит, и слова у неё какие-то неправильные. «Выкозю-ю-ли-вает»… – повторяет он и фыркает.
И Дёмочкин улыбается, и Пискля хихикает – рот от уха до уха. Матвею не нравится, что они смеются.
– Мало ли что она неправильная, – вступается он, – всё равно она стоящая, потому что она очень добрая.
А сам думает: «Если бы она меня тёткинским именем не звала, совсем была бы отличная прабабушка. И ещё – если бы к детсадовскому забору пускала».
На цыпочках, таясь, они обходят дачу.
– Да вы не бойтесь, идёмте, – говорит Матвей, – когда футбол, они всё равно ничего не слышат вокруг.
Стараясь не топать, ребята поднимаются по наружной деревянной лестнице. Тут на ступеньках опять их нагоняет вопль:
– Рукой сыграл! Ализам! Ализа-ам!
– Какой ещё «ализам»? – испуганно спрашивает Пискля.
– Это моя прабабушка всегда нарочно слова переворачивает, – объясняет Матвей. – «Ализам» – наоборот получается «мазила».