Есения Светлая – Бывшие. (не) Возвращайся к ним (страница 5)
— Ты не выйдешь отсюда, пока мы с тобой нормально не поговорим.
14
Завороженно смотрю на него, словно на хищника. Он двигается медленно, плавно ступая по мягкому ковровому покрытию, удерживая мой взгляд. Его ноздри слегка подрагивают, и я понимаю, что он напряжен и… возбужден.
Его заводит мой страх?
Усмехаюсь и складываю руки на груди.
— Что тебе нужно от меня, Егор?
— Тебя. Всю, целиком и полностью. Я хочу тебя вернуть!
— Вернуть? Ты не обнаглел? Я что, вещь?
— Нет. Ты просто моя.
— Ошибаешься. Если забыл, то мы с тобой уже почти как шесть лет разведены. И я замужем.
Демонстрирую ему кольцо на безымянном пальце. Но с удовольствием бы показала другой.
— Неужели? — снова усмехается он. — Муж? Это под ним ты сегодня стонала?
Он потирает шею, и я замечаю кровавые отметины от моих ногтей. Черт! Прикрываю лицо руками.
Но он не дает мне укрыться и окунуться в свои переживаниях. Теперь уже очень бережно и нежно берет мои руки и сжимает их в своих ладонях. А потом склоняется и нежно целует в губы, словно пробуя, наслаждаясь каждым мгновением.
Мой судорожный вздох и отчаяние. Мне бы увернуться, оттолкнуть его, но я снова будто под гипнозом.
Ловлю каждое его прикосновение, наслаждаюсь тем, как скользит его кончик языка по моим губам.
Мучительный стон Гаранина снова срывает все оковы. Он прижимает ладонь к моему затылку, и теперь поцелуй переходит из разряда невинных в поглощающий, страстный, пламенный.
Хватаюсь за его пальто, чувствую, как в груди снова разгорается неуправляемый огонь. И корю себя, и одновременно нуждаюсь в нем. Теплые слегка шершавые пальцы пробираются к кружевному бюстгальтеру и рисуют болезненно-мучительные узоры на моей груди.
— Нет! — нахожу в себе силы и отталкиваю Егора. От неожиданности он едва не оступается, поэтому я снова хватаю его за лацканы пальто, а он меня за руки. — Перестань, не надо, Егор, пожалуйста.
— Катя, Катерина моя. Боже мой, как я скучал по тебе, девочка! Пожалуйста, не нужно бороться со своими чувствами!
— Егор! — уже почти кричу, потому что он снова тянется ко мне, нежно гладит волосы, слишком пристально, слишком внимательно рассматривает каждую черточку. И мне отчего-то становится неловко. Я постарела, изменилась. Горе никого не красит. И если раннюю выстраданную седину я умело закрашиваю, то морщинки все равно опутали уголки глаз.
— Она моложе, да? — выдаю с еле сдерживаемой обидой.
Егор замирает и губы его сжимаются, в узкую полоску.
— Кто она, Кать?
— Та, которая греет твою постель.
— Я же сказал, что не женился.
— Для этого разве обязательно…
— Да что ж ты заладила, Катя! У меня кроме тебя никого нет! И не было.
— Не ври!
Эти слова я почти выплевываю ему в лицо, и та ненависть, которая сидела во мне все эти годы, расправляет свои крылья. Гаранин видит это во взгляде и отшатывается.
— Что ты несешь, Кать!
— Я несу? Ну и наглец же ты, Гаранин!
Снова пытаюсь оттолкнуть бывшего, но Егор больно хватает меня за запястье, сжимает его и приподнимает руку так, чтобы мне приходится придвинуться ближе. Его глаза сужаются, и он зло, разделяя каждое слово, требует:
— Катя, это ты сбежала, ты! Это ты выскочила замуж, даже не дождавшись, когда пройдет год со дня гибели нашей дочери. Если уж кто и поступил с нами подло, так это ты! Но я, все же хочу знать, в чем все-таки ты меня обвиняешь.
Едва не задохнувшись от возмущения я снова пытаюсь вырваться, но тщетно. Кажется теперь мое запястье украсят отличные синяки.
Я вздергиваю подбородок и тем же тоном ему отвечаю.
— Обвиняю? Да нет, дорогой не обвиняю. Твою шлюху в нашей постели в моем халате я видела собственными глазами. И если твое высказывание в мой адрес по поводу того, что это только я виновата в гибели нашей девочки, еще можно как-то списать на безумие и горе. То вот измену, Егор, я тебе простить не смогла. Поэтому и подала на развод. И не смей меня обвинять в предательстве, понял, не смей! Это ты нас предал. Только ты!
Боль, недоумение, растерянность оседают на лице Гаранина. Его хватка ослабевает. Я вырываюсь. Толкаю его изо всех сил, лечу к двери. Тянусь к шкафу, где лежат запасные ключи. Трясущимися руками открываю замок и выбегаю из кабинета. Кто-то из сотрудников зовет меня, кто-то пытается остановить, но слезы душат и, ей богу, я сейчас готова убить любого, кто встанет на моем пути.
Побывав в своем личном аду я теперь готова на многое, лишь бы туда снова не возвращаться.
15
Гаранин уехал. Улетел. И больше не позвонил. Не стал искать встреч. Вообще пропал со всех радаров.
Я взяла три дня больничных. Отлежалась дома, наревелась так, что пришлось реанимировать изъеденную слезами кожу вокруг глаз, благо современная косметика творит чудеса. Скоро приедет Влад. Нужно взять себя в руки и жить дальше. Конечно, муж ничего не узнает. Не смогу рассказать, не смогу сделать ему больно. Он этого не заслуживает. Ну а чувство вины я схороню глубоко — глубоко. Не знаю, спасет ли это наш брак. Он теперь как надкушенное яблоко, сколько не прячь испорченный край, рано или поздно оно сгниет полностью.
Возможно, я просто трусиха и совершенно не хочу брать на себя ответственность за случившееся. Да, верно, так и есть, я виню во всем Егора. Его и свои неостывшие, так некстати возродившиеся чувства. Почему я думала, что между нами все кончено?
Влад приехал с огромным букетом цветов. Какие-то мелкие, душно пахнущие сиренью, они должны были меня порадовать, но я испытала лишь отчаяние и раздражение. Он до сих пор не знает, какие мои любимые цветы. Смешно предъявлять претензии через пять лет брака. Но все же, почему он так ни разу и не спросил?
Терплю порцию поцелуев. Страстных, надменных, клеймящих. Складывается ощущение, что мужа неделю коробило от разлуки и ревности. Возможно, он почувствовал мое предательство на расстоянии? Да нет же, нет. Он так целует всегда. Всегда, просто сейчас меня это стало отчего-то заботить.
Отчего-то… Самой смешно.
— Как ты? — он трогает мой лоб и внимательно рассматривает припухшие веки. — Кажется, у тебя грипп, дорогая. Марш в постель!
Я криво улыбаюсь и тащу букет на кухню. Ставлю в вазу на подоконник и на его вопросительный взгляд отвечаю:
— Пусть постоит здесь. У меня все равно насморк.
Влад соглашается, снова обнимает, клюет в щеку и на ходу заглянув в холодильник, говорит:
— Все же я сначала схожу в магазин. Ты совершенно ничем не питалась?
— Мне не хотелось.
Муж грозит пальцем, собирается и вновь уходит. А я, облегченно вздохнув, падаю на стул и роняю голову на руки. Не думала, что будет так тяжело. Не думала, что встреча с бывшим хоть как то повлияет на мое отношение с Владом. Но, кажется, я очень ошиблась.
16
В доказательство этому ночь, проведенная с мужем показалась для меня кошмаром. Он скучал, был и страстен, и нежен, но мне было плохо. Откровенно плохо. Не его поцелуев и ласк я жаждала. Да и стонать из притворства, увы, не умею. Наверное, что-то в моем поведении насторожило Влада. Потому что когда я попыталась закрыть глаза он больно схватил меня за волосы и приказал:
— Смотри на меня, дорогая. Смотри мне в глаза!
Ярость, которая плескалась в его взгляде, сбила меня с толку. Он никогда не вел себя со мной так грубо. Никогда не проявлял жестокости, тем более в постели.
Я повиновалась. Жесткий секс, синяки на запястьях. Неужели он что-то узнал? Нет, быть этого не может. Не мог узнать. Но тем не менее наши отношения с этого момента перешли в другую плоскость и стали похожи на битое стекло.
Деспотичность, которой я никогда и ни в чем не замечала, теперь проявлялась во всем. Он требовал. Распоряжался. Язвил, если я в чем-то ошибалась. И наказывал сексом.
Возможно, если бы это все было в качестве эксперимента или с обоюдного согласия, я бы не воспринимала это как насилие. Но именно изнасилованной физически и морально я чувствовала себя после каждой ночи.
— Я отвезу тебя на работу, — так теперь начиналось наше каждое утро. — Сегодня мы обедаем вместе. Столик я уже заказал. Вечером будем дома. Ничего не планируй.
И все это очень нежно и одновременно зло.
Злобу эту я чувствовала кожей. Она жгла и царапала практически невидимо, но очень чувствительно.
Я не вытерпела и однажды спросила:
— Влад, что происходит? Мне кажется, наши отношения стали слишком…