Эрнст Юнгер – Сердце искателя приключений (страница 9)

Но еще больше я удивился, когда через четверть часа она, молча и не глядя на меня, вошла в комнату. Она повернула за собой ключ и начала раздеваться, не говоря ни слова, изредка издавая стоны, когда ее бешеным движениям сопротивлялась пуговица или тесемка. Не стесняясь своей наготы, она подошла ко мне, и мы долго смотрели друг на друга, смотрели пристальными и, несомненно, враждебными взглядами. Я заметил, что она как будто пожирает меня глазами, но затем ее зрачки начали расширяться и смотрели уже сквозь меня, как если бы я был просто статистом.

Бывают слова, обладающие такой существенной глубиной или такой глубокой несущественностью, что стесняешься их повторять после того, как прошло вызвавшее их мгновение. Мне показалось, будто в комнату вошел кто-то третий, очень внимательный наблюдатель, и деловито заметил:

– Ты выпил вина.

В ответ я услышал свой тихий, гневный голос:

– Ну и что за беда?

В старом, немного покривившемся зеркале я видел две фигуры, освещенные слабым светом печного огня и покрытые металлическим напылением, которое, подобно зеленоватой занавеси в кукольном театре, создавало иллюзию расстояния. И откуда-то издалека, из глубины сна, донесся ответ:

– Большая беда. Очень… большая.

Старший лесничий

Гослар

Мой путь лежал через огромный лес, знакомый и незнакомый одновременно. В нем были регулярные насаждения, где по воскресеньям гуляли горожане, а между ними простирались чащи и горы, куда не ступала нога человека.

Я забрался в самую глушь в поисках Старшего лесничего, потому что мне стало известно, что он собирается убить одного адепта, который отправился на охоту за синим ужом. Я нашел его в охотничьей комнате, выполненной в готическом стиле и скорее походившей на оружейную залу. Ее стены были увешаны самыми разнообразными ловушками: капканами, вершами, сетями, силками и кротоловками. На потолке висела коллекция хитро завязанных петель и узлов – некая фантастическая азбука, где каждая буква представляла собой раскрытую ловушку.

Даже подсвечник соответствовал убранству комнаты: свечи были нанизаны на зубья большого кольцеобразного капкана. Капкан был из числа тех, что ставят осенью на одиноких тропах, прикрыв сухой листвой: стоит только человеку ступить на него, как он мертвой хваткой впивается в тело на уровне груди. Однако нынче оскал зубов был едва заметен, в честь моего визита они были прикрыты венком, сплетенным из бледно-зеленой омелы и красной рябины.

Старший лесничий сидел за грубым столом из красноватой ольхи, в сумерках излучавшей фосфорический свет. Он был занят чисткой маленьких вращающихся зеркал, которыми осенью приманивают жаворонков. После приветствий между нами завязалась оживленная беседа о том, как охотиться на синего ужа, живущего на склонах гор. Я заметил, как в ходе беседы он незаметно изменил положение зеркальца для приманки жаворонков, а значит, постоянно был начеку. Вообще, его поведение казалось очень странным. Несколько раз в ходе спора он вместо ответа вынимал из кармана разные манки и принимался свистеть, крякать или подражать звукам косули. А в самые важные моменты разговора он хватал большой деревянный гудок и издавал звуки, напоминавшие мне часы с кукушкой. Я понял, что так он смеялся.

Несмотря на всю свою путаность, наша беседа неизменно возвращалась к одной и той же теме. Разгорячившись, он повторял:

– Важнее всего в этих лесах синий уж, потому что он заманивает в мои владения лучшую дичь.

А я напрасно пытался его остудить:

– Но ведь на склонах, где живет синий уж, никогда не бывает людей.

Казалось, мое возражение его особенно развеселило, ибо стоило мне произнести эту фразу, как он взял свой шутовской деревянный гудок и принялся кричать кукушкой. Научившись у Нигромонтана понимать даже древние фигуры иронии, я мудро отказался от возражения.

Мы долго спорили, пускаясь в хитросплетения, иногда переходившие в настоящий язык знаков. Наконец Старший лесничий прервал разговор:

– Я вижу, вы умеете не хуже меня понимать язык иероглифов. После Пороховой головы вы первый, кто может попробовать сам. Поднимитесь-ка сами к склонам и посмотрите, что происходит там наверху!

Итак, я отправился в путь, сопровождаемый доносившимся откуда-то из леса кудахтаньем огненной курицы, изображения которой можно видеть на гербах мавританцев. Когда солнце стояло в самом зените, я вышел из леса и оказался в знойной и пустынной долине, поросшей приземистым чертополохом. Эта разновидность чертополоха почти лишена стеблей и своей формой напоминает зубцы розы ветров, отчего и называется колючником. Кое-где виднелись редкие островки молочая. Множество узких, заросших троп рассекали заросли кустарника во всех направлениях. И повсюду были синие ужи. Увидев змей, я очень обрадовался и подумал: «Вот и выходит, что старый лис применяет совсем дешевые трюки». Такой вывод я сделал потому, что их тела были завязаны морским узлом: значения этого мог не понять лишь тот, кто встречался с подобной уловкой впервые. Тем не менее я притаился за кустом и караулил всю вторую половину дня, не заметив, разумеется, ни одного человека.

Под вечер появилась какая-то старая-престарая женщина, державшая в руках небольшую лопатку. Она присела на корточки на самом виду и вырыла прямоугольную яму величиной примерно со столешницу. Спустившись в нее, она стала вынимать из каждого угла по горсти земли, произносить заклинание и бросать через плечо. Каждый раз штык ее лопаты вспыхивал подобно зеркальцу.

Мне так захотелось узнать, чем занимается эта старуха, что я, совсем позабыв об ужах, подкрался к ней сзади и прошептал:

– Эй, матушка, что это ты тут делаешь?

Она обернулась без тени удивления, как если бы ждала меня, внимательно посмотрела и усмехнулась в ответ, прошипев так, что кровь застыла от страха:

– Не твое это дело, сынок, – узнаешь, когда придет время!

И тут вспышкой молнии меня озарило, что я все-таки попался к Старшему лесничему в сети. Я проклял всю свою рассудительность вкупе с заносчивостью, которые впутали меня в это дело, ибо слишком поздно понял, как был слеп, увлекшись своей операцией и перестав видеть оплетшие меня нити. Ведь я оказался тем самым адептом, тем человеком, которого он хотел уничтожить, той самой дичью, которую заманил к себе с помощью синих ужей!

Изобретатель

Юберлинген

На борту, первый день в столовой. В это время корабль обычно проплывает Мальдивы, и, как обычно, лишь появляется рыба-меч, начинается перекрестный огонь тостов и намеков. Никто не раскрывает тайны, но, поскольку рыба приготовлена alla cremonese[8], корабль, скорее всего, отчалил от берега совсем недавно. И в самом деле, на капитанском столике горит красный букет тигровых лилий, а из-за него выглядывает какое-то новое лицо, невысокий, малоприятный парень со свиными глазками. В баллотировании, видимо, никто не участвовал, потому что такому типу не дали бы ни одного белого шара и он никогда не проскользнул бы на судно. Во время этих размышлений я получаю от него записку через стюарда, который против всех приличий подходит ко мне строевым шагом. В записке – просьба оказать ему честь и представить его публике. Его имя мне якобы должно быть известно, ведь он прославился как изобретатель, разработавший рекордный вид, который стоит теперь на всех кораблях мира. Итак, мне волей-неволей приходится встать и произнести в его адрес тост, хотя остальные поддерживают его с кислым выражением лиц. И вот этот тип надувается от спеси, встает с места и начинает похваляться, рассказывая, между прочим, о том, как вызвал в Париже инфляцию. В доказательство этого он демонстрирует фрак с крупной розеткой ордена Почетного легиона, который ему якобы обошелся в пустяковую сумму. «А вот еще один фрак – за него любой портной потребовал бы втрое дороже», – и с этими словами он поворачивается к нам спиной, показывая свой неимоверный горб. Наш хохот раззадоривает его, и он, пританцовывая, начинает двигаться между столиками мелким семенящим шагом. Но во время очередного вращения он падает на пол. Скорее всего, он проглотил кость, как часто случается с теми, кто никогда не пробовал блюда alla cremonese. Тут же появляется наш доктор с черно-красно-черной повязкой мавританцев, виднеющейся из-под наброшенного в спешке операционного халата. Он моментально оценивает ситуацию, ибо сделанный им разрез больше напоминает глубокий след от удара оружием, проходящий по всей длине фрачного выреза на груди. Публика наблюдает за этим с радостью, немного омраченной из-за испорченного аппетита.

А тем временем запатентованные винты уносят нас с великолепной и неизменной быстротой вперед.

Книга жалоб

Лейпциг

Мне снилось, будто я жду поезд на каком-то маленьком заброшенном вокзале с жужжащими мухами. Когда унылый вид зала ожидания мне опротивел, я попытался выместить свою злобу на служащих: подзывая их, словно какой-то важный господин, я требовал то одного, то другого. В конце концов, они позвали начальника станции, который подобострастно передо мной извинился и попросил все-таки ничего не записывать в книгу жалоб. А поскольку я был непреклонен, ему всё же пришлось ее принести. Я приготовился писать злобное письмо. Но и здесь вдруг возникли какие-то препятствия. Чернила были высохшими, мне пришлось просить ручку, потом еще что-то и еще. Постепенно дело стало оборачиваться не в мою пользу: служащие принялись угрожать мне санкциями, потребовали предъявить билеты и удостоверения; в итоге я пропустил поезд и весь погряз в хлопотах.