Эрнст Юнгер – Рабочий. Господство и гештальт; Тотальная мобилизация; О боли (страница 63)

Здесь следует вспомнить об особой роли кадетов в старой армии, где сын французского эмигранта и сын бранденбургского юнкера получали одно и то же образование; вспомним также о следах влияния духовных семинарий, прочитыавемых уже по чертам лица, или о тех восточных гвардиях, в которых никто не знал ни отца, ни матери. Положение о том, что семья есть основа государства, принадлежит к числу тех, которые ввиду их древности уже не перепроверяют, — и все же достаточно пожить некоторое время в каком-нибудь сицилийском ландшафте, чтобы увидеть, что клановые узы способны полностью поглотить узы государства.

Марши и операции, в которых вводятся в действие люди и средства, несут на себе печать работы как стиля жизни. Они целиком и полностью отличны от нерегулируемого притока людей к калифорнийскому золоту или от движений масс внутри раннего индустриального и колониального ландшафта.

Так, процессы колонизации и переселения, наблюдаемые в ходе оккупации Палестины сионистами, освоения новых районов Сибири или создания больших площадок для спорта и отдыха, с самого начала имеют характер конструктивного расчета. Подготовительные меры могут занять долгое время, зато потом сами эти образования вырастают словно по взмаху волшебной палочки.

Как растущий объем устройств, так и нивелировка старых связей сами собой приводят ко все более сильной концентрации и гибкости инициативы. Остается все меньше мероприятий, которые могут мыслиться изолированно, пусть даже речь идет о постройке какого-то частного дома. Наряду с такими областями, как самолетостроение, где момент рентабельности должен отступить на задний план, существуют другие области, которые, как, например, радиовещание и электрификация, непосредственно пересекаются с политикой, так что эти предприятия все менее подходят для акционерных обществ, подобных тем, которые играли большую роль при строительстве железных дорог.

Здесь ведется подготовка к субстанциальным атакам на либеральное понятие собственности, намного более опасным, чем атаки диалектические. Жилищное и городское строительство, энергетика и транспорт, питание и игры, которые в свою очередь включены в грандиозный порядок оформления ландшафта, с одной стороны, предъявляют неотложные и изменчивые требования, а с другой, так сложно переплетены друг с другом, что необходимость цельного и планомерного регулирования возникает сама собой. Однако функциональная зависимость этих специальных областей от тотального характера работы отчетливо проступает только под влиянием государства. Это влияние не может сводиться к законодательству, которым взаимно ограничивается свобода партнеров. Скорее, оно вызывает потребность в действиях, которые отличались бы рвением и наступательной мощью.

Что касается отношения между государственной и частной инициативой, то в рамках отдельных плановых ландшафтов господствуют взгляды самого различного рода. Тогда как в первых мероприятиях, которые позволяют особо говорить о рабочем плане, таких, как, например, немецкая программа поставки оружия и боеприпасов от 1916 года, частной инициативе еще отводилась большая роль, уже в первой русской пятилетке едва ли найдется рабочий, который по собственному усмотрению мог бы выбрать себе рабочее место или уволиться с него. Неудовлетворительное исполнение и излишняя многословность закона о трудовой повинности явились, впрочем, одной из причин поражения немцев; этот закон оказался несостоятельным потому, что было еще живо бюргерское понятие свободы.

И все же там, где абстрактный радикализм и безусловное подчинение теории остаются неизвестны, можно предсказать, что полное устранение частной инициативы потребует таких затрат, которых не сможет окупить никакой успех. Здесь, скорее, сохраняет силу то, что было сказано относительно частной собственности.

Частная инициатива перестает вызывать сомнения в тот момент, когда она получает ранг специального характера работы, то есть, когда она ставится под контроль в рамках более широкого процесса. Этот метод подобен методу ведения лесного хозяйства, которое в своих заповедниках устраивает делянки, на которых рост деревьев предоставлен самому себе. Естественно эти делянки также составляют часть порядка — при условии, что под порядком понимается нечто большее, нежели новый род педантизма чиновников и функционеров или образованной бюрократии, копающейся в картотеках. Возможность мобилизации является следствием фактической репрезентации государством тотального характера работы, благодаря которой этот род инициативы и собственности наделяется более или менее очевидным ленным характером.

В самом деле, сегодня во многих случаях дела обстоят так, что владелец какого-либо имущества, к примеру, домовладелец, оказывается экономически более слабым. Чтобы наглядно представить себе эту зависимость, нужно равным образом считаться с еще менее изученным различием между средствами производства высшего и низшего ранга, — решающий момент состоит не в том, чтобы распоряжаться электрической машиной или автомобилем[55], а в том, чтобы распоряжаться системами водохранилищ и автодорог.

Наконец, остается упомянуть, что потребная в плановом ландшафте подвижность может достигать уровня, каким-то образом связывающего ее с анархией. Правда, преимущество остается здесь за теми талантливыми людьми, у которых беспощадность первых колонизаторов в сочетании со способностью пользоваться подручными средствами стала частью инстинкта.

Эта способность редко встречается у довоенных немцев, слишком привыкших к уже обработанной почве и штабу сведущих бригадиров и унтер-офицеров, то есть к наличию исполнительного центра. Здесь заключается загадка той беспощадной и неожиданной быстроты, с какой Америка после объявления войны из ничего создавала армии и боевые средства, и здесь же заключается объяснение того факта, что американский инженер очень скоро оказался особенно подходящим для российской плановой экономики, когда речь зашла о гигантском преобразовании нетронутых природных ресурсов.

78

То, что план представляет собой мероприятие, которое должно быть оснащено, вытекает уже из того, что в нашем пространстве власть должна быть понята как репрезентация гештальта рабочего.

Чем однозначнее будет осуществляться эта репрезентация, тем более широко будут вводиться в действие самые потаенные резервы жизни. Мощь этого процесса повышается благодаря гибкости и завершенности — характерным свойствам планового ландшафта. Среди всех поворотов, совершаемых в пространстве работы, поворот к оснащенности имеет наибольшую важность. Это объясняется тем, что самый сокровенный смысл типа и его средств направлен на господство. Здесь не существует такого специального средства, которое бы одновременно не являлось средством власти, то есть выражением тотального характера работы.

Это отношение становится очевидным в свойственном войне стремлении овладеть всеми, даже, казалось бы, самыми далекими от нее областями. Как и различие между городом и деревней, на второй план здесь отступают различия между фронтом и тылом, между армией и населением, между мирной и военной промышленностью. Война как первостихия обнаруживает тут новое пространство, — она обнаруживает особое измерение тотальности, присутствующей в движениях рабочего.

Нам известны опасности, которые скрывает в себе этот процесс. Не стоит тратить время на разговоры о том, как предотвратить их с помощью либеральных средств, то есть за счет обращения к разумно-добродетельному человеку. Чтобы эффективно противостоять им, необходимы новые порядки.

То, в какой степени сознание освоило возможность таких порядков, позволяет увидеть схема, определяющая ход конференции по разоружению. Соглашение достигается на трех уровнях различной сложности.

Единодушие царит в том случае, когда речь идет о заверениях в миролюбии, за которыми остается право на вступительное и заключительное слово. На втором уровне разворачивается дискуссия о природе и объеме персонала и материальных средств власти, очевидным образом предназначенных для войны. Здесь следует различать между возможностью тотального и возможностью частичного вооружения, более или менее обширного, которое может относиться как к качеству, так и количеству средств. Задача ведения переговоров для отдельно взятого партнера заключается здесь в достижении как можно более благоприятного отношения к запасам оформленной энергии. Выбор точки зрения и используемой диалектики зависит от того, каким образом это наиболее благоприятное отношение достигается вернее всего: через увеличение или уменьшение, то есть через вооружение или разоружение.

Итак, следует обратить внимание на то, что здесь речь идет о разговоре по поводу средств власти, имеющих признаки специального характера работы. Поэтому напрасно было бы полагать, будто так называемое тотальное разоружение способно как-то уменьшить военную опасность. Наоборот, есть большая вероятность того, что оно увеличит эту опасность, поскольку энергии, списанные со счетов специального характера работы, не исчезают бесследно, а вливаются в тотальный характер работы, наполняя его высшей творческой потенцией. Здесь мы находим объяснение того факта, что требование тотального разоружения выдвигается, как правило, такими державами, для которых характерна развитая связь с тотальной, то есть с рабочей мобилизацией. Поэтому позиция России или Италии в 1932 году непременно должна была отличаться от позиции Франции, как той державы, в которой прежде всего еще живо бюргерское понятие свободы. Дебаты достигают пика озлобленности, когда какая-либо рабочая власть уточняет свои требования по разоружению в гуманных формулировках специально для либерального государства, в котором общественное мнение еще является значимой величиной.