Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 47)

При последних словах государыня вопросительно посмотрела на Марию Сэйтон, но от нее не ускользнуло, что взоры всех присутствующих устремились на Риччио. А он отвернулся в глубоком волнении и едва мог скрыть слезы, хлынувшие из его глаз.

– Эта история происходила в Италии, – поспешно прибавила королева, – в стране поэзии, музыки, любви. Леди, дадим синьору Риччио время оправиться. Я выболтала его тайну. Не спрашивайте об имени той дамы; она похоронила себя в каком-то монастыре. Синьор Риччио – тот бедный пастух; и его история так глубоко тронула меня, что я должна была рассказать ее вам в объяснение того, почему я также могу оказывать ему полное доверие. С другой стороны, я хотела рекомендовать вам обратиться к его совету на тот случай, если бы вы стали колебаться, что благороднее из двух: отречься ли от себя и сделать счастливым предмет своей любви, или же не допустить его до счастья, которого он не ищет у нас…

Вдруг двери королевской спальни отворились, и Дарнлей, вооруженный мечом, приблизился к креслу супруги.

Пораженная Мария Стюарт вскочила с места и вдруг услыхала в спальне тяжелые шаги, приближавшиеся к портьере; она медленно откинулась, и на пороге показался лэрд Рутвен, в латах и полном вооружении, бледный, как призрак, с обнаженным мечом в руке.

– Что вам угодно, милорд? – дрожащим голосом воскликнула королева, трепеща от страха и тревоги. – Не с ума ли вы сошли, что осмеливаетесь входить ко мне в покои без доклада и в боевых доспехах?

– Мне нужно вот кого! – ответил Рутвен и, подняв закованную в железо руку, протянул ее в сторону итальянца. – Я ищу этого Давида Риччио, который засиделся слишком долго в частных покоях шотландской королевы; соизвольте его удалить!

– А какое преступление совершил он? – бледнея, воскликнула Мария.

– Величайший и самый отвратительный грех против вашего величества, против короля, вашего супруга, против дворянства и всего народа.

Риччио спрятался за королеву, которая выпрямилась, как разъяренная львица.

– Если Риччио совершил преступление, – гневно продолжала она, – то пусть его судит парламент, а вас, сэр Дарнлей, я спрашиваю, не вы ли устроили это дерзкое нападение?

– Нет, – мрачно возразил Дарнлей, – я не знал об этом. Ко мне, Дуглас!

– Тогда убирайтесь вон под страхом смертной казни за государственную измену! – грозно крикнула Мария на лэрда Рутвена.

Однако остальные заговорщики уже успели проникнуть в комнату; они опрокинули стол и схватили Риччио, который с отчаянными воплями: «Правосудие! Правосудие!» – старался защититься от направленных на него обнаженных шпаг. Он судорожно вцепился в складки платья королевы, но Дарнлей вырвал их у него из рук, тогда как на Марию Стюарт и ее приближенных дам были направлены пистолеты, чтобы никто из них не посмел вступиться за несчастного. Андрэ Кэрью приставил даже кинжал к груди королевы.

– Сжальтесь! – умоляла она.

Тут Дуглас выхватил у короля кинжал из ножен и всадил его в грудь Риччио. Тот издал хриплый вопль, но еще раз, обливаясь кровью, дополз до королевы и рухнул там на пол. Убийцы повлекли его за ноги вон. Еще до сих пор показывают в залах Голируда широкие кровавые полосы, которые ничем не удалось вывести. Тут раненого бесчеловечно доконали, нанеся ему пятьдесят шесть ударов кинжалом и шпагой. Бледная и дрожащая, стояла Мария во время этой жестокой расправы. Железная рука Дарнлея крепко держала ее. Она молила о пощаде, упрашивала предать Риччио суду, вместо того чтобы гнусно убивать его. Тут появился лэрд Рутвен, обессиленный опустился на стул и, показав окровавленный кинжал, пробормотал упавшим голосом Дарнлею:

– Он лежит, весь разбитый, на мостовой двора, мы выкинули из окошка труп негодяя, чтобы псы лизали его кровь.

– Пред королевой не сидят! – воскликнула Мария, до того возмущенная дерзостью убийцы, что пылкое негодование заглушило в ней на один миг ужас, вызванный кровавым злодейством. – Вон отсюда!

– Ваше величество, я сижу только потому, что изнемог от болезни. Ради вашей чести и чести вашего супруга я встал с постели и притащился сюда, чтобы уничтожить негодяя.

С этими словами лэрд Рутвен налил себе стакан вина и осушил его.

– Так за что вы нанесли мне такое бесчестье? – дрожа от гнева, обратилась Мария к своему супругу. – Вы, которого я возвысила из опальных до королевского трона? Ах вы, изменник и сын изменника! – воскликнула она с мрачным огнем во взоре и лихорадочной дрожью во всех мускулах. – Возможно, что мне никогда не удастся отмстить вам, потому что я – лишь женщина, но тот ребенок, которого я ношу под сердцем, не должен называться моим сыном, если он не сумеет отплатить за мать!

– Вы не принимали меня, вашего супруга, когда при вас находился Риччио; вы не хотели знать меня по целым месяцам, тогда как он был вашим поверенным; ваша и моя честь требовали того, чтобы я допустил убийство этого мерзавца.

– Ваше величество, – вмешался Рутвен, – король отмстил за свою поруганную честь, мы же освободили страну от предателя, на вашу пагубу вкравшегося в ваше доверие. Он склонял вас к тому, чтобы тиранить дворянство, обречь на изгнание бежавших лэрдов, угрожать господствующей религии и затеять позорную измену посредством союза с католическими государями. Он внушил вам избрать опальных графов Босвеля и Гэнтли в свой тайный совет; Давид Риччио был изменником по отношению к вам, ваше величество, и к Шотландии.

Мария поняла, что попала во власть своих врагов из-за своей легкомысленной беззаботности и этим промахом разрушила все одержанные ею триумфы.

– Эта кровь должна быть отомщена, клянусь моей жизнью! – промолвила она, плача от горя и ярости. – Я скорее согласна умереть, чем перенести такое поругание!

– Сохрани вас Бог от этого, ваше величество! – возразил Рутвен. – Чем более выкажете вы себя оскорбленной, тем строже осудит народ вашу вину.

Пока лэрд Рутвен говорил, в Эдинбурге ударили в набат, придворные дамы королевы подняли тревогу в замке своими криками о помощи, весть о том, что в королевском дворце происходит резня, достигла города, и пока лэрды, державшие сторону королевы, а именно: Этоль, Босвель, Флемминг и прочие, спасались из окон Голируда с помощью длинных веревок, Мельвиль приказал ударить в набат и под зловещее гудение колоколов подступил к воротам дворца с вооруженными гражданами.

– Вот явились мои верные защитники! – радостно воскликнула королева, заслышав глухие удары в ворота замка.

Однако Дарнлей, схватив ее за руку, воскликнул:

– Я приму их, я защищу вашу честь!

– И раньше, чем они увидят вас, ваше величество, – проворчал Рутвен, – мы скорее сбросим вас с зубцов башни; из-за убитого пса не должна вспыхнуть междоусобная война! Подчинитесь! Клянусь Богом, если вы равнодушны к чести и благополучию Шотландии, то во избежание худшего придется пожертвовать вашей жизнью.

Дарнлей подвел к креслу близкую к обмороку королеву, после чего запер ее на ключ и вышел с Рутвеном во двор, чтобы успокоить Мельвиля с горожанами. Он не велел отворять ворота, но приказал возвестить со стены, что король ручается своим словом в добром здравии и невредимости королевы, что умерщвлен только итальянский писец, который вступил в заговор с римским папой и испанским королем с целью призвать в страну чужеземные войска ради восстановления католичества. Этого было достаточно для того, чтобы успокоить сторонников королевы.

Мария Стюарт была заперта в столовой, где всего несколько минут назад царили радость и веселье. Напрасно ломилась она в двери, напрасно звала на помощь и умоляла из окна допустить к ней по крайней мере ее приближенных дам; несчастная женщина превратилась в узницу в тюрьме!

Что злоумышляли против нее, зачем заперли ее? Грозило ли ей также убийство или заточение? Если кто-нибудь осмелился лишить королеву свободы, то разве не мог он посягнуть и на ее жизнь?

Холодный пот выступил на лбу Марии Стюарт; ее приводили в ужас эти убийцы; ей мерещилось, что она уже чувствует холодную сталь у своей груди.

Медленно тянулись минуты, часы; эта ужасная ночь казалась вечностью для истерзанного сердца, и сам Дарнлей был потрясен, когда вошел в столовую наутро и увидал бледную женщину с расстроенным лицом, которая уставилась на него взорами, полными ужаса и тревоги; ведь эта женщина была недавно предметом его любви.

Он пытался успокоить ее, утешить, и дьявольская мысль озарила ее голову: не прикинуться ли ей покорной, чтобы тем вернее осуществить свое мщение? Ненависть победила отвращение к злодею; королева принялась умолять его о пощаде и обещала сделать все, что ему угодно, лишь бы он избавил ее от жестокой пытки одиночества.

Дарнлей чувствовал, как трепещет в его объятиях ее нежный стан; ему стало жаль этого молодого существа, дрожавшего от страха и смертельного томления. Он приказал позвать придворных дам и клялся королеве, что невиновен в убийстве, которое было только допущено им. Тогда она обняла его за шею и, заливаясь слезами, воскликнула:

– Так накажи убийц, оскорбивших меня, и я прощу тебе все. Верховную власть я уступлю тебе, но не кровожадным злодеям. Разделайся с ними, призови Мюррея; моему супругу и моему брату я согласна довериться и подчинюсь всему, что они назначат мне; но ты опозорил бы себя, если бы вздумал остаться другом тех, которые покрыли меня стыдом.