Эрнст Бутин – Поиск-88: Приключения. Фантастика (страница 69)

Валя смотрела на Мальцева широко открытыми глазами.

— Вот вы, представитель высшего на земле вида, — обратился Мальцев к биологу, — вы можете из травы сделать молоко? Не можете. А корова может. Можете вы из углекислого газа произвести кислород? А самый слабенький листочек, травинка, сможет. Посмотрите на солнце не мигая, а потом различите в траве иголку за несколько сотен шагов. Орел это может. Вступите ли вы в рукопашную с существом, в десятки раз сильнее и больше вас, да что там — в десятки! — вот хотя бы с каким-нибудь Ванькой из соседнего подъезда? А простая кошка бесстрашно бросается на любого врага. Удастся ли вам различить один запах из тысячи, почувствовать изменение погоды за сотни километров от дома, месяцами жить без капли воды и пищи? Или, быть может, вы сумеете пробить рукой эту бетонную стену, подобно тому, как слабый росток взламывает асфальт?

Когда я все эти сравнения привожу, я испытываю какой-то панический ужас и угрызение совести за все те бесследно исчезнувшие формы жизни, которые на их месте, в их среде обитания не заменит ничто и никто. Я думаю, самое большое приобретение нашей комиссии — не случайное открытие антигравитации криогенных преобразователей, а вот этот маленький цветочек — воскресший из мертвых житель земли... Ну, меня эта демагогия просто возмутила.

— Хорошо бы еще выяснить, отчего «Вега» сбои дает, — бросил я.

Мальцев хотел что-то сказать, но только махнул рукой и сел перед дисплеем. А дисплей точно заклинило: ряды вырастающих строк, колонки цифр, зигзагом выстраивающиеся, — все подтверждало: «Вега» работает четко.

Поэт жестом остановил Семенову, которая направилась было сдавать вахту сменщице.

— Может, вы забыли что-нибудь сделать из того, что делаете обычно? — спросил он. — Или что-нибудь делали не в том порядке?

Он смотрел на девушку с такой надеждой в глазах, что она невольно остановилась на полдороге и стояла, опустив голову, точно не решаясь сообщить нам о чем-то.

— Ну, что вас беспокоит? — прямо спросил Мальцев. — Не бойтесь, я все грехи отпущу.

— Вообще-то я обычно... если день солнечный... выношу «звездочки» на воздух. Вот сюда, на балкон... Я забыла об этом сказать.

— Вы просто боялись нарушить инструкцию, которая запрещает оставлять аппаратуру без надзора, — сказал Мальцев таким тоном, будто он уже все знал и ждет только признания Вали.

Может быть, он знал, отчего сбои шли? И тут, точно отвечая на мой невысказанный вопрос, Мальцев впервые обратился лично ко мне: чувствовал, откуда тянет сквознячком:

— Следите за дисплеем!

Он подошел к столику с цветами, взял сразу оба горшка и шагнул к балкону. Не сделал он и пары шагов, как я увидел, а биолог, опередив меня, закричал:

— Сбой пошел! Вот он, сбой!

Мальцев ничуть не удивился. Он вернулся к столику, поставил цветы.

И снова проскочил сбой команд!

«Вега» отреагировала, подобно индукционной катушке, из которой сначала вытащили сердечник, а потом снова вставили. И этим сердечником был цветок!

— Вот так, — как о само собой разумеющемся сказал Мальцев.

И тут все вскочили, поднялся такой гвалт, что из мастерских прибежали техники и только добавили шума, когда узнали что к чему. Все хватали горшки с цветами с разных столиков, подбегали к дисплею и убеждались, как четко проходит срыв, сбой работы «Беги», что это не совпадение — система. Биолог нюхал белые крестики цветов, а потом сорвал лист и глубокомысленно стал его жевать. Словом, взрослые люди развлекались как дети.

Я почувствовал себя так, будто у меня за спиной провалилась земля и я это только что обнаружил, спокойненько перед тем занимаясь разными делами на самом краю пропасти.

Наверняка со временем этот фокус с цветами будет объяснен, но в первую минуту мое мировоззрение буквально пошатнулось. Я чувствовал себя распластанным на земле, как тот канат в руках фокусника, который вдруг на наших глазах теряет жесткость и падает. Можно сказать, что дрогнула моя вера в строгую дисциплину техники, в ее однозначную, солдатскую исполнительность, порождающую уверенность в то, что после миллиардов операций, расчлененных на простейшие звенья в темном космосе компьютера, на финише будет получено то, что от машины ждут. А не черт те что! Чего же теперь остается ждать? Эдак завтра — глядишь — таракан проползет по компьютеру, а в результате спутник приземлится на Эйфелеву башню.

Тут кто-то положил мне руку на плечо. Гляжу — Мальцев. Он подмигнул. И без всякого ехидства, без рисовки победителя сказал:

— Я вас поздравляю.

— С чем? — не понял я.

— С тем, что теперь мы знаем: защита «Веги» самая совершенная на сегодняшний день. Просто мы столкнулись с качественно новым видом помехи.

— Как вы догадались? — спросил я. — Интуиция?

Мальцев улыбнулся. (Услышав наш разговор, вокруг нас стали собираться члены комиссии и те, кто забежал порадоваться нашей победе.)

— Дело в том, что у меня никогда не было слепого преклонения перед техникой. Никакая техника не может быть сложнее, ценнее ее творца — человека. И когда вы мне сказали, что уверены в своей «Веге», я вам поверил и переключился на поиски других источников помех.

Меня очень заинтересовал рассказ Вали о цветах. Действительно, чего бы у них такая радость к жизни пробудилась, если внешние условия вроде бы не изменились? И я предположил, что они получают от «Веги» какую-то подпитку их жизнедеятельности. Но если «Вега» что-то им отдает, то, как саморегулирующаяся машина, она должна где-то внутри себя найти источник компенсации. Теперь мы знаем, что сбой и вызывается компенсационным процессом, хотя тонкости этого дела нам пока не известны.

Мальцев задумался. Казалось, он думал совсем не о том, о чем только что говорил. Он так и эдак переворачивал на ладони росточек «звездочки», и я не удивился, когда он опять заговорил о нем:

— Вот удивительная вещь — живой прибор. Как все живое, этот росток отзывается на свет, на тепло. Но еще он чутко замечает какие-то менее явные природные силы, например, поле тяготения. Прибор, реагирующий на поле тяготения, людьми еще не создан, а в природе он уже есть.

Есть организмы, которые реагируют на радиоактивность и электричество. Я вспоминаю Луиджи Гальвани — одного из пионеров науки об электричестве. Первым «прибором», показывающим наличие электрического заряда, были для него мышцы лап лягушки. Чем больше электрический заряд, тем на больший угол раздвигались лапки. И как жаль, что от таких счастливых случайных находок, когда оценку научным достижениям давал «живой прибор», мы перешли к мертвым стрелкам. Стрелочки, индикаторы, цифры, ветер цифр отгородили человека от живой природы. Они удобны — стрелочки и цифры. Включил цепь — и сразу тебе видны все параметры — напряжение, сила тока... Ученые привыкли к приборам мгновенного показа. Но воздействие большинства технотронных новинок на живую ткань не может проявиться мгновенно. Последствия со временем отразят только живые организмы, как, например, годовые кольца сосны свидетельствуют о климате того или иного года. Наверное, селекцией можно вывести «живые приборы», имитирующие в миллионы раз быстрее обычного последствия влияния на живой организм разных технических нововведений. Такие приборы будут тоже почти мгновенного показа, но на другой принципиальной основе, чем традиционные приборы. Пока я знаю только один, и то несовершенный живой прибор — у генетиков — виноградную мушку дрозофилу. Уже сейчас отсутствие подобных приборов сдерживает науку.

— Я улавливаю вашу мысль! — воскликнул биолог. — Помните, как потрясла человечество в прошлом веке эпидемия «чау» или, как ее в народе называли — «сонный столбняк». Человек вдруг ни с того ни с сего на ходу засыпал и спал (если не убивался при падении) от двадцати до двадцати шести часов. Это не походило на эпилептический припадок — сознание не выключалось. Человек просто внезапно и глубоко засыпал. Тридцать лет распутывали цепочку причин и следствий. Нобелевскую премию заработали. Оказалось, что виной всему заменитель цемента, так называемый «замец», который полтора века назад стали применять при строительстве жилых зданий. Только через сто лет проявилось его медленное воздействие на генетическую сторону организма, которое мы называем «обмыливание спинного мозга». Вот если бы у нас был «живой прибор», на котором моделировались бы все последствия применения «замеца»!

— Вы замечательно верно поняли меня! — подхватил Мальцев и вдруг заговорил с жаром, который я в нем не мог и предположить: — Смотрите, что происходит! Раньше, каких-то сто лет назад, казалось, что прогресс науки так и будет развиваться с ускорением. В девятнадцатом веке между открытиями фундаментальных наук и практическим использованием проходили десятилетия. В двадцатом — годы. В двадцать первом — недели. И вдруг прогресс замедлился, и замедление все нарастает. Потому что неапробированные решения высыпали на бедное человечество страшные невиданные болезни. Побочные явления научно-технического прогресса накапливались годами, исподволь. Мы построили пышный, яркий, изящный карточный домик нашей цивилизации на зыбкой почве. Мы боролись за то, чтобы как можно быстрее внедрить научные разработки в жизнь. Мы упивались прогрессом науки. Теперь по международной конвенции срок апробации некоторых научных рекомендаций достигает нескольких десятилетий. Можно представить, как это сдерживает движение мысли вперед.