Эрнст Бутин – Поиск-88: Приключения. Фантастика (страница 18)
— Полный назад! — и тут же рулевому: — Право на борт!
«Черуэлл» дернулся, качнулся, скрежетнул днищем. Мял субмарину, взбивая винтами черно-зеленые буруны, в которых подскакивала корма. Капитан-лейтенант, как прежде лейтенант-коммандер, как сам он на «Заозерске», действовал рефлекторно, воплощая защитные импульсы в четкие, ясные команды.
Фрегат спятился нехотя, в каких-то судорогах, колыхнулся и подал корму к носу субмарины, и тут же, подчиняясь новой команде: «Прямо руль! Обе — полный вперед!», припадочно затрясся.
Рывок обеими машинами был силен: борт с визгом проволокся вдоль подлодки. Фрегат, кажется, шваркнул ее все-таки кормой, но теперь это не имело значения: корабль и без того дергало, аж цокали зубы. Так показалось, когда обернулся к главстаршине:
— Стоп, левая! Правая — средний вперед! — взметнув для ясности левую руку вверх, а правую выставив перед собой.
Море взблескивало злыми искрами под лучом оставшегося прожектора. Встревоженный голос акустика выкрикивал дистанцию — торпеды приближались. «Доплер выше! Доплер выше!..» — слова повторялись, взвинчивая напряжение. Хотелось, как, наверняка, рулевому и главстаршине, услышать, что проклятый «доплер» наконец понизился, но тон акустического эха повышался, и, значит, торпеды приближались, целили в борт фрегата, который, как ему казалось теперь, слишком задерживался в развороте. Слишком медлил! Рулевой крутил головой. В голосе неуверенность, почти мольба: «Сэр?..» У телеграфа молчание, но чувствовалось, «чиф петти» сверлит спину глазами: напрягся и ждет.
«Сейчас, сейчас, хлопцы, сейчас, леди и джентльмены...»
— Лево на борт! — Это рулевому, и сразу же — главстаршине — приказ работать машинами враздрай, чтобы ускорить маневр.
Кого молить? Небо, бога, черта, судьбу? Молить об одном, чтобы хватило секунд-мгновений на спасительный поворот, чтобы выдержали подшипники, чтобы продержались и дальше, когда придется бросить фрегат между торпедами. Они, только они, стали сейчас средоточием его мыслей, забывшего обо всем, кроме устремленных к «Черуэллу» торпед, и уж, конечно, совсем не думалось, почему он здесь, почему командует в чужой рубке, отчего ему подчиняются чужие матросы.
«Чужие? Шут с ем, что с дитем, лишь бы... поворачивались, лишь бы оказались расторопными. И еще чуточку, хоть самую малость, везения. Да-да-да! И его тоже!..» — закончил в духе О’Греди.
— Сигнальщики, как торпеды?
— Справа, курсовой десять!
— Расстояние визуально?
Секундное замешательство, но и — нервы на пределе:
— Примерное — жив-в-а! — гаркнул, не позволив себе однако пошевелиться.
— Полтора кабельтова! Возможно, меньше!
— На румбе?!
— Триста тридцать, сэр!
— Тринадцать — вправо! Чиф петти — «самый полный вперед» и... сто чертей Гитлеру в задницу! — рявкнул и сжал зубы, стараясь не думать о тряске, которая начала отдаваться где-то в макушке, сверлила череп и от которой, казалось, начали чесаться мозги. — Одерживай! Прямо руль! Старшина, — в двери на дубляж!
Скомандовав, выскочил на «веранду».
Пушкари вглядывались в море, подсвеченное с фрегата. Луч прожектора метался слева и справа по курсу; случайно коснулся бака — осветил расчет изготовленного к залпу «хеджехога», выхватил несколько тел, лежащих ничком в изломанных смертью позах, но взгляд подался следом за лучом — уткнулся в близкие бурунчики, пунктирно прореженные среди волн: вот они — торпеды! А луч — прыг-скок! Влево-вправо! Его мельтешенье не позволяло определить истинное расстояние между пунктирами, казавшееся совсем небольшим. «А, ч-черт, узенький коридорчик! Неужто не впишемся? Неужто зацепят?..»
Пошли самые тягостные секунды.
Молчали пушкари, молчал самозванный командир фрегата. Застыл в дверях и вытянул шею такой коренастый главстаршина, что вдруг показалось — там стоит сам О’Греди. Не двигался появившийся тихо и незаметно суб-лейтенант. Все мысленно, затаив дыхание, следили за форштевнем «Черуэлла», который уже резал воду точно по центральной оси щели, с обеих сторон очерченной смертью.
Сосредоточившись на торпедах, отключивших от всего, кроме них — «проскочим — не проскочим?» — Владимир не сразу воспринял сознанием, что за кормой перестали рваться глубинные бомбы. Когда они начали ухать, встревожился: во-первых, боялся, что с подлодки швырнут гранату — бочонки, начиненные взрывчаткой, были соблазнительной мишенью; во-вторых, гулкий грохот разрывов говорил о том, что бомбы снаряжены для малых глубин и, видимо, скатываются вручную, — как бы чего не вышло! Но все обошлось, и он, помнится, даже похвалил: «Браво, бритты, дело есть дело, несмотря ни на что!» И вот — взрывы как обрубило: наверное, и на корме замерли, наверное, и там ждут: пронесет — не пронесет?
Луч метнулся в сторону и замер. Это могло означать лишь одно: прожектор выпустил торпеды — слишком крутой угол, смерть шла под самыми бортами «Черуэлла».
Пушкари сбились в кучу, свесились к морю — здесь, мол, все в порядке! Владимир кинулся на левый борт, и в этот миг за кормой с грохотом и свистом рванулся в черное небо светоносный фонтан. Можно было видеть только его макушку, но — достаточно, чтобы понять: торпеда трахнула исковерканную подлодку. Так ее, поганку! Бей своих, чтоб чужие боялись!
Вторая торпеда рванула дальше и глуше: когда вышел дистанционный ресурс, сработало реле самоуничтожения.
Торпеды прошли! Прошли торпеды!..
Теплая волна скользнула по сердцу Арлекина (снова — Арлекина!), расслабила сжатые пальцы. Взглянул на суб-лейтенанта, который приходил в себя или уже пришел, но не вмешивался в действия русского моряка, поняв, видимо, что сейчас не до амбиций: если человек спас фрегат от верной гибели, то и должен командовать до конца.
— Пусть «хеджехог» накроет ту немецкую шлюху... — тихо посоветовал Владимир, имея в виду, конечно же, субмарину, выпустившую торпеды. — Удача маловероятна: потаскуха удрала, но все же... для профилактики.
Суб-лейтенант юркнул в рубку.
«Volley! Залп!» — мысленно поторопил Владимир. «Хеджехог» послушно откликнулся и жахнул, швырнув за форштевень желто-оранжевые молнии; ему откликнулись остальные бомбометы, замкнувшие фрегат в кольцо разрывов. Море вскипело, густо усыпало волны синим разлохмаченным частоколом, и тогда пришел черед последней команды:
— Чиф петти, сбросьте обороты до малых! — приказал русский капитан-лейтенант, только что бывший командиром английского фрегата. — До самых малых!
И сразу — тишина, сразу ворвались в уши плеск и шипение, но, увы, все, что могло, по-прежнему тряслось, все говорило за то, что форсированная смена реверсов не обошлась без последствий и, быть может, еще заявит о себе.
Когда Владимир, почувствовавший себя опять чуть ли не пассажиром, вошел в рубку, динамик устало доложил, что контакт с лодкой потерян. Выдохлись акустики... «А может, затаилась?» Незнакомый пожилой лейтенант небрежно козырнул русскому. Тот развел руками: приношу, мол, извинения за... хотя, собственно говоря, к чему извинения? И за что? Владимир махнул рукой и вытер потный лоб.
— У вас лицо в крови. — Суб-лейтенант подал платок.
— Не моя — вашего командира... — Владимир промокнул лоб и скулы, сразу испачкав белоснежный лоскут бурыми пятнами. — Кстати, как он? — И дыхание затаил, ожидая ответ.
— Плохо. Командир у себя в каюте, — ответил пожилой. — С ним врач, но лейтенант-коммандер до сих пор без сознания.
— До сих пор? — Впрочем, судя по корабельным часам, прошло всего пятнадцать минут! — Старпом?
— Убит...
Снилась чужая подлодка. Ее последние-распоследние минуты.
...Взрывы глубинных бомб корежили и рвали металл, в душном чреве субмарины лопались и гасли плафоны, электролит, выплескиваясь из аккумуляторов, дымился и вонял хлором. Едкая щелочная отрава, пропитавшая спертый воздух, драла горло, заполняла отсеки, и напрасно боцман дергал ручки контакторов: рули заклинило, глубиномер застыл на пределе, а бородатый корветтен-капитан с лицом «оберста» рвал на себе ворот его, Арлекина, свитера и падал, падал, падал вместе с лодкой в черную ненасытную глубину...
Чертовщина! Проснулся — даже губы пересохли: ишь, во что превратился рассказ подводника, услышанный в госпитале. Ну что ж, не только н а с, но и в а с, гады, тоже!..
Иллюминатор светился, будто жемчужная луна, обод часов на переборке мерцал голубыми бликами. Стрелки вытянулись в струнку, приветствуя начало утра.
«Шесть ноль-ноль... Когда же я просыпался вот так в последний раз? Не будят, не беспокоят. Может, я превратился в «персона грата» после ночных подвигов? — подумалось с легкой насмешкой: вспомнился почтительный взгляд рулевого и лица лейтенантов. Тот, молоденький, который еще «суб», выловил командирского вестового, проводившего потом Арлекина в эту каюту. Корректные офицеры! Не помешали командовать чужаку-русаку! Или сдерживал комплекс вины? Как же... Бросили мостик, то-се. Есть о чем задуматься мужикам и мне, кстати, тоже. Хотя бы о дальнейшем: куда меня занесет это самое дальнейшее? А мне так хочется к родным берегам, к тебе, Красотуля, слышишь?»
Ах, мама Адесса, синий океан...
Далеко Красотуля... За морями, за волнами, за фиордами норвежскими, за лесами финскими, за фронтами российскими. Впрочем, почему за фронтами? Скорей всего, на них. Вернее, на одном из них. Последнее письмо — из санитарного поезда. При нем, значит.