Безусловно, неполнота этнографических свидетельств в их актуальном состоянии нередко делает не слишком достоверным, а порой и невозможным доказательство связи магического мира с теми или иными эпизодами кризиса «вот-бытия», а также лишает возможности заметить сотериологический мотив, лежащий в основании магического мира. Чаще всего этнологи, работающие в поле, in loco, создавали свои описания исходя из предпосылки, согласно которой магизм есть нагромождение суеверных вымыслов, которым предается наивное и грубое сознание, чтобы объяснить то, что оно не способно понять, но что при этом будит воображение и чувства. Следствием этого стали ограниченность выборки и однобокая акцентуация фактов, а также тенденциозная или игнорирующая специфику объекта интерпретация. Но тем большей ценностью обладают свидетельства, которые мы можем обнаружить в подобного рода источниках: свидетельства того, что мы назвали экзистенциальной драмой магии. Относительно «демонов» или «злых духов» наш источник иногда совершенно недвусмысленно указывает на их связь с определенными критическими для «вот-бытия» моментами. Спенсер и Гиллен свидетельствуют о том, что erintja (или Eruncha) появляются исключительно тогда, когда жертва остается одна в темноте[242]. Штрелов сообщает, что kokolura подстерегают людей, которые бродят ночью в одиночку поблизости от селений. Они утаскивают душу жертвы в свое гигантское подземное жилище и там ее уничтожают. Есть еще демоницы-tjimbarkna, связанные, вероятно, с опасными для «вот-бытия» моментами в ночное время; они опутывают душу жертвы нитью, а затем уходят. Человек, душа которого опутана нитью, заболевает и тает на глазах. На следующую ночь tjimbarkna возвращаются и слегка тянут за нитку, после чего больной ненадолго встает с постели. Но на третью ночь они дергают на нитку так сильно, что жертва умирает. Другие демоны у арунта, как кажется, связаны с критическими переживаниями, вызываемыми сильным ветром и бурей. Rubaruba, демон страшного австралийского циклона, изображается с массивной головой, опущенной книзу: его длинные волосы поднимают с земли пыль, а ноги, тонкие, как спички, висят в воздухе. Демон с его худощавым телом, длинными ногтями на костлявых пальцах длиной с пальцы на ногах, шествует посреди бури[243].
Эти демоны воплощают, таким образом, высшую степень риска для «вот-бытия» в определенные критические для него моменты, например, в моменты одиночества, в темноте или во время бури. Однако опознание риска еще не есть спасение: духи могут освободиться без восстановления равновесия, если кто-либо из членов общины не вступает с ними в контакт и не подчиняет их себе. Магическая экзистенциальная драма племени арунта интенсифицируется в призвании мага и посредством этой интенсификации приближается к своей развязке: «Колдуны преобразуют свою силу и свое искусство во влияние вредоносного существа (erintja kunna), которое „создает“ колдун. Это вредоносное существо отнимает разум и слух у человека, пока он находится вне дома, и бродит всю ночь как безумный (ruburubulema), ни на мгновение не останавливаясь. Во время этого блуждания злой дух бросает в него камни под названием ngankara, которые проникают в его тело, бедра, грудную клетку, язык, голову, кончики пальцев. Это магические камешки размером с горошину, черного, красного, желтого и белого цвета. Затем злой дух приводит человека к входу в свое подземное жилище и там швыряет его несколько раз оземь, пока жертва не теряет сознание, т. е. не становится eregna. После этого при помощи устройства для бросания копья они швыряют ему в затылок малую берцовую кость кенгуру, а затем вкладывают в плечо еще несколько камешков ngankara, но более мелких. На рассвете два вредоносных духа отводят так и не пришедшего в сознание человека за руку на околицу поселения и разражаются хриплым хохотом, который слышат обитатели деревни. Тогда двое старших колдунов выходят навстречу своему новому сотоварищу, обнимают и изгоняют из него этих двух вредоносных существ, которые возвращаются в свое жилище. Эти старшие колдуны отводят его в его жилище, но он не узнает там никого, даже самых своих близких родственников. Затем они вкладывают ему в уши несколько камешков ngankara, извлеченных из его тела, чтобы вернуть ему слух. Однако новичок чувствует себя все еще настолько больным и уставшим, что целый день спит и на глазах тает. Тогда колдуны устраивают для него хижину, дают поесть немного нежного мяса с небольшим куском хлеба и переносят в эту хижину: там они рисуют на его теле несколько черных полос и круглое черное пятно на лбу». Далее следует рассказ о пищевых табу, а затем обучение двум процедурам, при помощи которых новичок обретает способность извлекать из тел своих пациентов предметы, вызывающие болезнь. Эти два обряда включают в себя протыкание наделенной магическими свойствами заостренной палочкой кончика указательного пальца правой руки и проделывание дырки в языке. Наконец, следует заключительная церемония, и новый маг «готов»[244].
Представляется, что приведенное свидетельство, каким бы неполным и недостаточным в психологическом отношении оно ни было, полностью соответствует сюжету об угрозе присутствию и спасении от этой угрозы. Призвание начинается с самого настоящего кризиса лабильности присутствия, сопровождающегося неконтролируемой одержимостью и пробуждением психических сущностей, поглощающих присутствие. То обстоятельство, что этот кризис случается в то время, когда человек блуждает вокруг селения, указывает на критические для «вот-бытия» моменты, связанные с одиночеством и усталостью (как в случаях, разобранных выше). Вместе с тем кризис не развивается совершенно беспорядочно, но следует определенной модели и, пусть не без усилий, встраивается в порядок культуры и традиции. Это означает, что, пусть и в грубой и смутной форме, но присутствие вновь обнаруживает себя, опознает вредоносную силу и открывается навстречу драме второго рождения, нового существования. «Вот-бытие» обрекает себя на разрушение, чтобы собраться в точке совершенно нового равновесия: происходят даже органические изменения, переживаемые и представляемые в форме камней, проникающих в тело. Однако кризис все еще не преодолен: у входа в пещеру, где, по традиционным представлениям, обитают злые духи, вновь появляется серьезный риск впасть в состояние неконтролируемой одержимости. Жертву дважды что-то бросает оземь, и она лежит без сознания. События продолжают разворачиваться дальше: медленно, не пробуждаясь ото сна, «вот-бытие» продолжает искать себя, переживая новые формы органических изменений. Наконец, на рассвете свежеиспеченный маг встает и идет в сторону селения, причем присутствие его по-прежнему подчинено сторонней силе, разорвано между самим собой и двумя еще не подчиненными ему духами. Он – больное, угрожаемое «вот-бытие», он еще не достиг равновесия и не пережил своего второго рождения. В этом состоянии он нуждается в помощи и содействии. Процесс восстановления присутствия проходит две стадии. Два старших колдуна изгоняют духов[245], совершают определенные «суггестивные» ритуалы, чтобы восстановить утраченную или частично утраченную чувствительность, и обустраивают для новичка особое уединенное место, в котором он проводит полный опасностей период выздоровления. Наконец, после того как новичок овладевает необходимыми профессиональными навыками и по завершении заключительной церемонии, колдун готов: теперь он стал присутствием, контролирующим своих духов и получившим от них определенные способности, и присутствие это, благодаря собственному спасению, сделалось средоточием спасения для всех возможных экзистенциальных драм членов общины.
Спенсер и Гиллен различают две формы инициации колдуна-арунта: посредством iruntarinia, т. е. духов, которые обычно бродят по ночам и становятся видимыми, когда женщина или мужчина остается в одиночестве, и при посредстве erunca, т. е. erintja, упоминаемых Штреловым; наконец, при помощи других колдунов[246]. Во время инициации при посредстве iruntarinia человек, который чувствует в себе способности к колдовству, удаляется от селения и в одиночку отправляется к входу в пещеру, в которой эти iruntarinia обитают. Там он в великом смятении ложится спать, не решаясь войти внутрь пещеры, ибо он боится, как бы вместо обретения магической силы не стать навсегда бесноватым (spirited). На заре один из iruntarinia появляется на пороге пещеры и приводит новичка в состояние, близкое к потере сознания (in a stupefied condition). Это состояние продолжается недолго, и когда новичок до определенной степени «исцеляется», iruntarinia возвращают его к сородичам. Дух возвращается в свое жилище, но «человек в течение нескольких дней ведет себя несколько странно», пока однажды утром он не появляется с толстой линией на переносице, нарисованной углем и жиром. «Теперь все странности исчезли»: у общины появился новый колдун. Его профессиональная деятельность начнется, однако, только через год, потому что новичку еще нужно пройти подготовку под началом более опытного колдуна[247]. Во время инициации колдуна арунта при посредстве iruntarinia драма угрозы присутствия и спасения от этой угрозы разворачивается следующим образом: призвание, затем возникновение страха из-за рискованной лабильности присутствия; потом сон на пороге пещеры, пока на рассвете не является дух и присутствие не вступает в жестокую и опасную борьбу, во время которой новичок переживает глубокое экзистенциальное обновление, оказывающееся для него также и вторым рождением. Ослабленное и подчиненное внешней силе присутствие постепенно освобождается от того, что им владеет, пока вновь не овладевает собой в обновленном существовании, в упорядоченном отношении с духами. Все сказанное может показаться слишком общим, но источник не позволяет нам сказать большего.
